Саллюстий и Цицерон «Катилина». Прямая и косвенная речь

Саллюстий и Цицерон: «Катилина». Прямая и косвенная речь

4. Борьба за консулат

Теперь можно вернуться к тому вопросу, который возник в связи с выступлением Цицерона за закон Манилия: можно ли стремление Цицерона сблизиться с Помпеем считать показателем перехода в лагерь популяров и вообще весь ранний (доконсульский) период деятельности Цицерона расценивать тоже как «популярный», демократический? Выше было сказано о неопределенности политической ориентации Цицерона. В данном случае есть основания для более решительных выводов, поскольку речь идет не о том, кем был Цицерон, а скорее, кем он не был. Дело в том, что ни один факт и ни одно высказывание не свидетельствуют пока о демократических убеждениях или хотя бы только симпатиях Цицерона даже в том смысле, в котором он сам понимал тактику и «программу» популяров. Правда, в дальнейшем, уже по достижении консульства, Цицерон будет именовать себя «истинным популяром» 50 , но демагогический характер этих заявлений совершенно бесспорен. Они ни в малейшей степени не соответствуют действиям Цицерона как до, так и после консулата. Таким образом, ни о какой его идейной близости к популярам не может быть и речи. Истинное отношение Цицерона к этому «роду людей» определено достаточно точно и достаточно откровенно даже не им самим, а его братом Квинтом 51 .

Тем более нет и не может быть речи о близости организационной, поскольку популяры не были вообще организационно оформленной группой. Поэтому, если и говорить о сближении Цицерона с Помпеем, то это должно означать лишь одно: сближение именно с Помпеем, быть может, вступление в его круг, в его «свиту», то есть «партию Помпея». В таком сближении Цицерон был, бесспорно, заинтересован. Трудно, конечно, сказать, когда именно — в ходе борьбы за консулат или уже после того, как цель была достигнута, — складывается у Цицерона некое воззрение, некая концепция, «персонализируя» которую, он вполне мог иметь в виду и себя, и Помпея. Концепция эта в общей форме была сформулирована им так: «Есть два рода деятельности, которые могут возвести человека на высшую ступень достоинства: деятельность полководца или выдающегося оратора. От последнего зависит сохранение благ мирной жизни, от первого — отражение опасностей войны» 52 . И хоть дальше говорится, что нашествие врагов и война заставляют «форум склониться перед лагерем, мирные занятия — перед военным делом, перо — перед мечом, тень — перед солнцем» 53 , но все же ясно, что для полного процветания государства как в условиях мира, так и войны необходим союз «меча» и «пера». Имея в виду сближение с Помпеем перед консульскими выборами на 63 г. до н. э. или уже в ходе борьбы с Катилиной, ожидая вооруженного столкновения с набранными тем войсками, Цицерон, конечно, должен был уповать не только на свое «перо», свое красноречие, но и на «меч» Помпея. Чтобы не заходить слишком далеко, не будем утверждать, что он уже рассчитывал на некий дуумвират в его конкретном и персональном воплощении; но разве возможность каких-то переговоров, какого-то объединения с Помпеем на почве взаимных интересов, связывающих «перо» и «меч», была столь нереальна?

Как бы то ни было, главной и первоочередной задачей, стоявшей тогда перед Цицероном, была борьба за консулат, предвыборная кампания. Ради нее он отказывается от управления провинцией после окончания срока претуры. Его письма этих лет

Окончание. Начало см.: «Вопросы истории», 1972, N 2.

50 Cicero. Leg. agr., I, 23; 2, 6; 7; 9; 15; 102.

51 Q. Cicero. Comm. pet., 5.

52 Cicero. Mur., 30.

полны всяких соображений и расчетов, связанных с предстоящими выборами. Он обсуждает шансы своих соперников; он, учитывая значение голосов живущих в Галлии римских граждан, готов ехать туда в качестве легата к проконсулу Писону 54 . Более того, в одном из писем он сообщает о своем желании защищать в суде своего соперника Каталину в расчете на его «более дружественное отношение в деле соискания», хотя в предыдущем письме сам говорит о том, что Катилина может быть оправдан лишь в том случае, если суд решит, что в полдень не светло 55 . Судя по всем данным, Цицерону в это время (то есть в середине 65 г. до н. э.) еще ничего не было известно о так называемом «первом заговоре» Катилины (66 г. до н. э.), если таковой вообще заслуживал внимания. В том же 65 г. до н. э. Цицерон выступает в защиту народного трибуна Корнелия, который не посчитался с интерцессией своего коллеги и, возможно, с речью, направленной против предложения превратить Египет в римскую провинцию, хотя датировка этой последней речи вызывает споры 56 . От обеих речей до нас дошли фрагменты, сохраненные комментаторами Цицерона.

К 64 г. до н. э. относится известное «наставление о соискании», написанное Квинтом Цицероном. Из этого наставления видно, насколько положение Цицерона осложнялось тем, что у него не было преимуществ происхождения, то есть тем, что он «выскочка». Указывая на эти трудности, Квинт дает брату ряд практических советов. Два главных обстоятельства, по мнению Квинта, могут обеспечить голоса избирателей: помощь друзей и расположение народа 57 . И того и другого следует добиваться энергично и всеми возможными средствами. Самый же важный, итоговый совет заключается в том, «чтобы сенат решил на основании твоей прежней жизни, что ты станешь защитником его авторитета, чтобы римские всадники и все честные и богатые люди сочли на основании твоего прошлого, что ты будешь поддерживать тишину и общественное спокойствие, а толпа на основании того, что ты любим народом, хотя бы за речи на форуме и в суде, считала, что ее выгоды тоже не будут тебе чужды» 58 . И, наконец, «наставление» в целом обрамляет особое напоминание, которое звучит как некий рефрен: «Вот о чем ты должен размышлять чуть ли не ежедневно, спускаясь на форум: я — человек новый, я добиваюсь консульства, а это — Рим» 59 .

Цицерон сумел использовать все эти (и не только эти!) советы. Кое в чем ему помогли сами его соперники. Тот факт (или слух!), что наиболее опасных претендентов, то есть Антония и Катилину, поддерживали Цезарь и Красе, в данный момент только ухудшал их шансы. Цицерон, используя ситуацию, нанес им хорошо рассчитанный удар: в своей речи «кандидата в консулы», которая, правда, известна лишь в отрывках, он обрушился на обоих своих соперников, вскрывая преступное прошлое этих сулланцев и открыто обвиняя их — а в глазах сенаторов это было самое страшное обвинение! — в стремлении к государственному перевороту.

И вот — свершилось! Выборы принесли Цицерону триумфальный успех. Он был избран первым и голосами всех центурий. Что касается его соперников, то Катилина не прошел вовсе, коллегой же Цицерона оказался все-таки Антоний. Для Цицерона это избрание было свершением всех его самых заветных и честолюбивых желаний, высшей точкой его политической карьеры. Особенно он гордился тем единодушием, с которым была принята его кандидатура. Об этом он сам, обращаясь к римлянам, говорил так: «Наиболее прекрасное и лестное для меня то, что во время моих комиций вы не табличками, этим безмолвным залогом свободы, но громкими возгласами выразили свое рвение и свое расположение ко мне. Таким образом, я был объявлен консулом даже не после окончательного подсчета голосов, но в первом же вашем собрании; не голосами отдельных глашатаев, но единым и общим гол асом всего римского народа» 60 . Всем этим действительно мог законно гордиться безродный выходец из маленького городка, не имевший никаких военных отличий выскочка, столь триумфально выдержавший соперничество с представителями знагнейших и стариннейших римских фамилий. Это была самая подлинная, самая настоящая и безусловная победа.

54 Cicero. Att., I, 1, 1 — 2.

55 Ibid., I, 2, 1; ср. Att., I, I, 1.

56 См. М. Gelzer. Cicero. Wiesbaden. 1969, S. 66 (Anm. 63).

57 Q. Cicero. Comm. pet., 16.

59 Ibid., 53; 2; 54.

60 Cicero. Leg. agr., 2, 4; ср.: Vat., 6; Pis., 3.

5. Заговор Катилины

«Луции Катилина, происходивший из знатного рода, отличался могучей духовной и физической силой, но вместе с тем дурным, испорченным характером. С юных лет ему были милы междоусобные войны, убийства, грабежи, гражданские распри — в них он закалял свою молодость. Свое тело он приучил невероятно легко переносить голод, стужу, недосыпание. Дух он имел неукротимый, был коварен, непостоянен, лжив, жаден до чужого, расточителен в своем, пылок в страстях, красноречием обладал в достаточной степени, благоразумием — ни в малейшей. Его ненасытный дух всегда жаждал чего-то беспредельного, невероятного, недосягаемого» 61 . Такую характеристику дает Катилине его младший современник, историк Саллюстий, посвятивший описанию заговора специальную монографию. Он не ограничивается, однако, перечислением только личных свойств и особенностей Катилины, но говорит о нем как о приверженце Суллы, которого обуяло страстное желание последовать примеру диктатора и захватить в свои руки власть в государстве. Саллюстий даже говорит о захвате царской власти, причем, по его мнению, для достижения этой цели Катилина не остановится ни перед чем, не побрезгует любыми средствами 62 .

Образ Катилины вырастает у Саллюстия до некоего символа, олицетворения. Катилина — типичное порождение своей среды, своего времени. Историк приписывает ему самые отвратительные пороки и злодеяния: совращение жрицы Весты, убийство отрока-сына 63 . Вокруг Катилины группируются все бесстыдники, клятвопреступники, подделыватели завещаний, промотавшаяся «золотая молодежь», разорившиеся ветераны; опираясь на них, оя и намерен «сокрушить республику». Таким образом, для Саллюстия все участники заговора и в первую очередь сам Катилина — пример вырождения, моральной деградации римского общества. Само собой разумеется, что и основной противник Катилины Цицерон рисует его образ тоже далеко не радужными красками. Поскольку дошедшие до нас речи Цицерона против Катилины — так называемые катилинарии — произносились в самый разгар борьбы, то в них выдвигаются прежде всего политические обвинения. В первой же катилинарии говорится о том, что если Тиберий Гракх был убит за попытку самого незначительного изменения существующего государственного строя, то как можно терпеть Катилину, который стремится «весь мир затопить в крови и истребить в огне»? 64 .

Обращаясь непосредственно к Катилине, Цицерон характеризует его политические намерения в следующих словах: «Теперь ты открыто посягаешь на все государство, обрекая на гибель и опустошение храмы бессмертных богов, городские жилища, существование граждан, наконец, всю Италию» 65 . Не только в этой первой речи, но и во всех дальнейших мотив угрозы самому государству, а также стремление предать Рим огню и мечу продолжают выступать в качестве основного обвинения 66 , и потому Цицерон не очень утруждает себя детальным анализом политической программы заговорщиков. Что касается характеристики морального облика Катилины, то здесь, в общем, наблюдается полное совпадение с портретом, нарисованным Саллюстием. Почти в тех же самых выражениях Цицерон утверждает, что Катилина окружил себя последними подонками 67 , что нет в Италии такого «отравителя, гладиатора, бандита, разбойника, убийцы, подделывателя завещаний, мошенника, кутилы, мота, прелюбодея, публичной женщины, совратителя молодежи, развратника и отцеубийцы», которые не признались бы в самых тесных дружеских отношениях с Катилиной. Нет за последние годы ни одного убийства, ни одного прелюбодеяния, где бы он сам не принял участия 68 .

Таков портрет руководителя заговора, нарисованный его современниками, из которых один был непосредственным участником событий. Вполне естественно, что столь категоричные и столь яркие характеристики не могли не повлиять на более

61 Sallustius. Cat., 5.

64 Cicero. Cat., 1,3.

66 Ср.: ibid., 2, 1: 3, 1 — 2; 4, 2; 4; 14.

67 Ibid., I, 12; 30; 2, 7.

поздних историков. Каталина в их изображении — такое же чудовище и выродок, причем рассказ о нем обрастает все более фантастическими чертами и подробностями. Так, Плутарх уверяет, что Каталина находился в преступной связи со своей собственной дочерью и убил родного брата, который был затем по его же просьбе включен Суллой в список проскрибированных. Не менее фантастична и такая деталь: заговорщики во главе с Каталиной обменялись клятвами, а для закрепления этих клятв якобы убили человека и отведали его мяса 69 . . Так ли все это на самом деле? Насколько справедлив портрет руководителя заговора, изображающий Каталину беспринципным, разложившимся, преступным человеком, для которого нет ничего святого? Насколько правильно и объективно определен состав заговорщиков и очерчена их программа? Ответить на эти вопросы не так-то просто. Но попытаемся это сделать, отвлекаясь по мере возможности от толкований и оценок современников, стремясь осветить лишь фактический ход событий.

Фактическая сторона дела, восстанавливаемая на основе рассказа того же Саллюстия или Цицерона, тем не менее заметно отличается, а иногда и явно противоречит их собственным общим оценкам. Прежде всего обращает на себя внимание то обстоятельство, что Ватилина очень долго и очень стойко придерживался вполне легальных форм борьбы и вполне «конституционного» пути. Его политическая карьера складывалась вначале весьма благополучно и даже стандартно, как многие подобные же карьеры молодых римлян из аристократических семей. Он имел репутацию сулланца, и действительно впервые его фигура появляется на политической арене в годы проскрипций и террора. В 73 г. до н. э. его обвиняют в кощунственной связи с весталкой Фабией, которая, кстати говоря, была сестрой жены Цицерона, — обстоятельство, проливающее дополнительный свет на взаимоотношения между самим Цицероном и Каталиной. Однако благодаря защите видного оптимата Квинта Лутация Катула он был оправдан. В 68 г. до н. э. Каталина — претор, после чего он получает в управление провинцию Африку. В Рим же он возвращается в 66 г. до н. э., и с этого времени начинается целая серия неудач. Он выдвигает свою кандидатуру на консульский пост (на 65 г. до н. э.), однако вскоре ее приходится снять даже довыборных комиций. Дело в том, что из Африки прибыла специальная делегация, которая обратилась в сенат с жалобой на своего бывшего наместника.

Консулами на 65 г. до н. э. избираются Публий Автроний Пет и Публий Корнелий Сулла (родственник диктатора, разбогатевший во время проскрипций). (Однако вскоре после своего избрания (но еще до вступления в должность) они были признаны виновными в подкупе избирателей, выборы кассированы, а на вновь назначенных прошли в консулы совсем другие кандидаты. Эти события послужили, видимо, причиной так называемого «первого заговора» Катилины. В нем принимали участие, помимо самого Катилины, неудачливые претенденты на консульство: Автроний и Сулла, некто Гней Писон, как говорил о нем Саллюстий, «молодой человек знатного происхождения и отчаянной отваги», и, наконец, по некоторым сведениям, даже Красе и Цезарь. Заговорщики якобы собирались убить новых консулов в день их вступления в должность, восстановить в правах Автрония и Суллу; что касается Красса, то он намечался чуть ли не в диктаторы. Однако замышляемый переворот не состоялся и был дважды сорван: один раз по вине Красса, который не явился в условленный день на заседание сената, вторично — по вине самого Катилины, который подал знак заговорщикам ранее намеченного срока 70 .

Интересно, что против заговорщиков не последовало никаких репрессий. В научной литературе это странное обстоятельство (ибо намерения заговорщиков якобы стали известны) нередко объясняют тем, что в заговоре принимали участие такие влиятельные и видные политические деятели, как Красе и Цезарь. Но это явная катяжка. Цезарь, конечно, в то время не был еще ни видным, ни особо влиятельным деятелем. Влияние Красса тоже не следует переоценивать. Помпеи имел гораздо более многочисленных сторонников, и они были настроены против Красса. Скорее всего заговору не придали серьезного значения по самой простой и естественной причине: он того не заслуживал. Цицерон вообще упоминает о нем крайне бегло 71 ; Саллюстий,

69 Plutarchos. Cic., 10; ср. Sallustius. Cat., 22.

70 Sallustius. Cat., 18.

71 Cicero. Cat., I, 15.

правда, излагает историю заговора более подробно 72 , но оба они ничего не говорят об участии в нем Цезаря или Красса. В 65 г. до н. э. Катилина был привлечен к суду по жалобе африканской делегации. Его снова оправдывают, но процесс затягивается настолько, что он не может участвовать в консульских выборах и на 64 г. до н. э. Все это происходит как раз в то время, когда Цицерон собрался было выступать в качестве его защитника, хотя и не сомневался в его вине 73 .

Итак, Катилина терпит неудачу с выборами уже второй раз. Но это обстоятельство его не обескураживает, и он начинает активно готовиться к выборам на 63 г. до н. э. Видимо, в это время он и выдвигает свой основной лозунг: новые долговые книги, то есть отмена всех старых долгов. Это был смелый шаг. Имя Катилины становится теперь популярным в самых различных слоях римского общества; у него появляются приверженцы как среди обремененных долгами аристократов (главным образом «золотая молодежь»!) и разорившихся ветеранов Суллы, так и среди низов — обезземеленные крестьяне, деклассированное население города. В разгар предвыборной кампании летом 64 г. до н. э. Катилина собирает своих наиболее видных сторонников. По словам Саллюстия, на этом собрании присутствовали представители как высшего, то есть сенаторского, так и всаднического сословия, кроме того, многочисленные представители муниципиев и колоний. В Риме распространился слух о благосклонном отношении Красса к новому заговору 74 . Катилина, обратившись с речью к собравшимся, старался всячески их воодушевить, вновь обещая кассацию долгов, проскрипции богачей, государственные и жреческие должности. В заключение он заявил, что Писон, находящийся с войском в Ближней Испании, и Публий Ситтий Нуцерин в Мавритании разделяют все пункты его программы, как и Гай Антоний, который, судя по всему, будет вместе с ним, Каталиной, избран консулом. Стоит отметить, что даже в этой речи, вкладываемой ему в уста Саллюстием, Катилина собирается реализовать свою программу только по достижении консульства, то есть вполне легальным и «конституционным» путем 75 .

Во время консульских выборов на сей раз (то есть на 63 г. до н. э.) соревновались между собой 7 претендентов. Наилучшие шансы действительно были у Катилины и у Гая Антония. Позиции их наиболее серьезного соперника Цицерона ослаблялись, как уже говорилось выше 76 , его незнатным происхождением. Возможно, Цицерон так бы и не был избран, если бы не одно совершенно неожиданное обстоятельство. Один из незначительных участников заговора, промотавшийся аристократ Квинт Курий, желая произвести впечатление на свою любовницу, посвятил ее в планы заговорщиков, а от нее слух о намерениях Катилины и его окружения распространился по всему городу. Это и было, как считает Саллюстий, главной причиной, изменившей отношение знати к Цицерону и склонившей чашу весов в его пользу. В результате Катилина оказался забаллотированным, а консулами на 63 г. до н. э. избраны Цицерон и Гай Антоний. Но и теперь Катилина еще не хочет отказаться от легального пути. Он начинает готовиться к консульским выборам на 62 г. до н. э. Правда, наряду с этим он вербует новых участников заговора, заготовляет оружие, снабжает деньгами Манлия, который должен был собрать войско в Этрурии. Однако ни к каким открыто противозаконным действиям он пока еще не прибегает, что заставляет и Цицерона, в свою очередь, занимать явно выжидательную и осторожную позицию.

И хотя в дальнейшем, когда уже начинается открытая борьба Цицерона с Катилиной и Цицерон в своих речах громоздит одно обвинение на другое, тем не менее из тех же катилинарий видно (во всяком случае, из первых двух), что далеко не все верили в справедливость этих обвинений 77 и что обвинителю явно не хватало фактов, которые он и спешил заменить патетикой. О том же свидетельствует согласие Катилины поселиться в доме самого Цицерона, дабы доказать, что ничем противозаконным он не занимается и, в частности, против Цицерона не злоумышляет 78 .

72 Sallustius. Cat., 18.

73 См. выше, стр. 125.

74 Sallustius. Cat., 17.

76 См. стр. 125, а также «Вопросы истории», 1972, N 2, стр. 126.

77 Cicero. Cat., 2,3; 14; ср.: 3, 7.

Однако чем ближе подходил срок новых выборов, тем напряженнее становилось положение. Предвыборная борьба разгоралась. Речь шла о соревновании четырех претендентов: Каталины, юриста Сульпиция Руфа, видного военачальника Лициния Мурены и Децима Юния Силана. В ходе предвыборной кампании Сулыгаций Руф неожиданно заявил о том, что он снимает свою кандидатуру в связи с решением возбудить дело против Мурены по обвинению его в подкупе избирателей.

Такой неожиданный оборот дела значительно повышал шансы Катилины. Но чем энергичнее он добивался консульства, тем более настойчиво распространялись по городу порочащие его слухи. Говорилось, что он собирается привести на выборы сулланских ветеранов из Этрурии, что снова проводятся тайные собрания заговорщиков, что подготовляется убийство Цицерона. Возможно, что именно в это время Катилина и предлагал взять его под наблюдение в чьем-либо доме, в частности в доме Цицерона. Дело доходит до открытого разрыва с сенатом. На одном из заседаний Катон заявил о своем намерении привлечь Катилину к суду. В ответ на это Катилина произнес весьма неосторожную и «дерзкую» фразу: если, мол, попытаются разжечь пожар, который будет угрожать его судьбе, его благополучию, то он потушит пламя не водой, а развалинами 79 . Общая ситуация настолько накалилась, что Цицерон счел возможным перейти к более решительным действиям. На заседании сената 20 октября 63 г. до н. э. он поставил вопрос об опасности, угрожающей государству, и предложил в связи с этим отсрочить проведение избирательных комиций. На следующий день сенат заслушал специальный доклад консула о создавшемся положении, причем в конце доклада Цицерон обратился непосредственно к Каталине, предлагая высказаться по поводу предъявляемых ему претензий и обвинении. К крайнему удивлению и даже возмущению присутствующих сенаторов, последний вовсе и не пытался оправдываться; наоборот, вызывающе заявил, что, по его мнению, в государстве есть два тела: одно — слабое и со слабой головой, другое же — крепкое, но без головы; оно может найти свою голову в нем, Катилине, пока он еще жив 80 .

После этого заявления Катилина демонстративно (а по словам Цицерона, с ликованием 81 ) покинул заседание сената. Впечатление, произведенное его словами, было, видимо, настолько велико, что сенаторы тотчас же вынесли решение о введении чрезвычайного положения и вручили консулам неограниченные полномочия по управлению государством. Это была крайняя мера, к которой в Риме прибегали лишь в исключительных случаях. Через несколько дней после этого заседания были все же созваны избирательные комиций. Откладывать их на еще более поздний срок уже не было возможности, зато Цицерон постарался сделать все, чтобы оправдать декрет сената о чрезвычайном положении. Марсово поле, на котором и происходило собрание, было занято вооруженной стражей; сам консул, желая подчеркнуть грозившую лично ему смертельную опасность, явился на выборы вопреки всем правилам и обычаям в панцире и латах. Однако выборы прошли спокойно. Катилина снова был забаллотирован, консулами на 62 г. до н. э. избраны Децим Юний Силан и Луций Лициний Мурена. Таким образом, четвертая по счету попытка Катилины добиться консульства легальным путем, в рамках законности, снова окончилась провалом.

6. «Отец отечества»

Только теперь, после этой новой неудачи, Катилина вступает на иной путь борьбы. На срочно созванном совещании заговорщиков он сообщает о намерении лично возглавить войска, собранные в Этрурии одним из его наиболее ярых приверженцев, Гаем Манлием. Два видных участника заговора заявляют о своей готовности завтра же расправиться с Цицероном. Но покушение это не удается: предупрежденный осведомителями, Цицерон окружил свой дом стражей, а заговорщикам, когда они явились к нему с утренним визитом, было отказано в приеме. 8 ноября снова было собрано экстренное заседание сената, в котором вместо обычного доклада консул неожиданно выступил с эффектной речью. Это и была так называемая первая речь

79 Cicero. Mur., 51; Sallustius. Cat., 31.

80 Cicero. Mur., 51.

против Катилины, первая катилинария. Построенная по всем правилам ораторского искусства, она имела большой успех. Основной тезис этой речи — требование Цицерона, чтобы Катилина покинул Рим, поскольку между ним, желающим опереться на силу оружия, и консулом (то есть Цицероном), опирающимся только на силу слова, должна находиться стена 82 . Катилина, видя, что подавляющее большинство сената настроено по отношению к нему крайне враждебно, почел за благо внять совету и в тот» же вечер покинул Рим.

Во всяком случае, выступая на следующий день (то есть 9 ноября) со своей второй речью перед народом, Цицерон начал ее именно с того, что в свойственной ему манере, с использованием всех риторических приемов заявил; «Он ушел, он удалился, он бежал, он вырвался!» 83 . Во второй речи повторены, в общем, те же довольно расплывчатые обвинения, что и в первой. Это даже не столько обвинения, сколько снова некая характеристика, или портрет Катилины. Зато дан довольно детальный анализ его окружения, или, как говорит Цицерон, его «войск»: перечислено шесть разных категорий сторонников Катилины 84 . Вскоре после всех этих событий в Риме становится известно, что Катилина, прибыв в лагерь Манлия в Этрурии, присвоил себе знаки консульского достоинства. Тогда сенат объявляет его и Манлия врагами отечества и поручает консулам произвести набор армии. Начинается последний месяц пребывания у власти консулов 63 г. до н. э. Но именно в этом месяце развитие событий, именуемых заговором Катилины, принимает трагический оборот. Катилинарцы, оставшиеся в Риме без своего вождя, не пали духом, проявив определенную организованность, решимость, энергию.

Руководящую группу заговорщиков возглавил теперь Публий Корнелий Лентул. Ему якобы было предсказано, что он тот третий представитель рода Корнелиев — до него уже были два: Цинна и Сулла, — которому уготованы «царская власть и империум» в Римском государстве 85 . Был разработан следующий план действий: народный трибун Луций Вестия подвергнет в комициях резкой критике деятельность Цицерона, возлагая на него ответственность за фактически уже начавшуюся гражданскую войну, что и послужит сигналом к решительному выступлению. Большой отряд заговорщиков во главе со Статилием и Габинием должен поджечь город одновременно в 12 местах, Цетегу поручается убийство Цицерона, а ряду молодых участников заговора из аристократических семей — истребление их собственных родителей. В это время в городе находились послы галльского племени аллоброгов, которые прибыли в Рим, дабы подать жалобу, на притеснения магистратов и действия публиканов, сумевших довести общину аллоброгов почти до полного разорения. У Лентула явилась идея привлечь это галльское племя к участию в заговоре, и он дает поручение одному из своих доверенных людей вступить в соответствующие переговоры с послами.

В школе этого не расскажут:  Спряжение глагола charpenter во французском языке.

Сначала представителю Лентула как будто удается соблазнить послов- аллоброгов всякими заманчивыми обещаниями. Но, поразмыслив, они все же предпочли надеждам на радужное будущее более надежные позиции в настоящем. Поэтому обо всех предложениях заговорщиков они сообщили своему патрону, некоему Фабию Санге, а тот, в свою очередь, немедленно доложил обо всем Цицерону. Последний посоветовал аллоброгам во что бы то ни стало получить от главарей заговора письма, адресованные вождям их племени. Лентул, Цетег, Статилий и Габиний оказались настолько неопытными конспираторами, что охотно вручили компрометирующие их документы послам-аллоброгам за всеми полагающимися подписями и печатями. Все дальнейшее было разыграно, как по нотам. Когда в ночь со 2 на 3 декабря аллоброги с сопровождавшим их представителем заговорщиков Титом Вольтурцием пытались выехать из Рима, они по распоряжению Цицерона были задержаны на Мульвийсвом мосту и доставлены обратно в город. Имея теперь на руках документальные доказательства преступной, антигосударственной деятельности заговорщиков, Цицерон распорядился об их аресте.

На утреннем заседании сената заговорщикам был учинен допрос. Тит Вольтурций, допрашиваемый первым, сначала все отрицал, но когда сенат гаранти-

82 Cicero. Cat., I, 10; ср.: Plutarchos. Cic, 16.

83 Cicero. Cat., 2, I.

84 Ibid., 2, 18 — 23.

85 Ibid., 3, 9; ср.: 4, 2; Sallustius. Cat., 47.

ровал ему личную безопасность, охотно покаялся и выдал всех остальных, Аллоброги подтвердили его показания: с этого момента арестованные главари заговора оказались в безвыходном положении. Сначала речь шла о четырех: Лентуле, Цетеге, Габинии и Статилии, — но затем к ним был присоединен некто Цепарий, который, по планам заговорщиков, должен был поднять восстание в Апулии. Слух об окончательном раскрытии заговора и об аресте его вождей распространился по всему городу. К храму богини Согласия, где и происходило заседание сената, собрались огромные толпы народа. Цицерону была устроена овация, и он обратился к народу с новой речью против Катилины (третья катилинария). В этой речи уже звучат ноты торжества, и именно этой речью открывается кампания безудержного самовосхваления, за что над ним издевался еще Плутарх 86 . Начиная свою речь, Цицерон сравнивал себя всего- навсего с Ромулом, а заканчивая ее, — с Помпеем 87 .

На следующий день в сенате были заслушаны показания некоего Луция Тарквиния, который тоже направлялся к Каталине, но по дороге был задержан и возвращен в Рим. Он подтвердил показания Вольтурция, говоря о готовившихся поджогах, убийствах сенаторов и о походе Катилины на Рим, но зато когда он заявил, что был направлен к последнему самим Крассом, чтобы ускорить намечавшийся поход, это вызвало бурю возмущения среди сенаторов, значительная часть которых, по словам Саллюстия, находилась от Красса в полной зависимости 88 . Однако дело еще не было доведено до логического конца. Теперь следовало решить судьбу заговорщиков, тем более что, по распространившимся в тот день слухам, вольноотпущенники Лентула и Цетега якобы замышляли освободить арестованных при помощи вооруженной силы. Цицерон снова созывает — 5 декабря — заседание сената, на котором ставит вопрос о том, как следует поступить с теми, кто находится под арестом и уже признан виновным в государственной измене.

Знаменитое заседание сената 5 декабря подробно описано всеми авторами, повествующими о заговоре (наиболее подробно, конечно, Саллюстием). Первым при обсуждении вопроса получил слово избранный консулом на 62 г. до н. э. Децим Юний Силан. Он высказался за высшую меру наказания. Е нему присоединился другой консул предстоящего года — Луций Лициний Мурена — и ряд сенаторов. Однако когда очередь дошла до избранного претором на 62 г. до н. э. Гая Юлия Цезаря, то прения приняли иной и неожиданный оборот. Отнюдь не обеляя заговорщиков, Цезарь высказался тем не менее против смертной каши как меры противозаконной (без решения народного собрания) и, кроме того, как весьма опасного прецедента. Он предложил пожизненное заключение (распределив арестованных по муниципиям); имущество же осужденных должно быть конфисковано в пользу казны. Предложение Цезаря произвело резкий перелом в настроении сенаторов. Не помогло даже то, что Цицерон, нарушая процессуальные нормы, выступил сам с очередной речью против Катилины (четвертая катилинария). Собственно говоря, он как председатель не должен был оказывать давление на собрание и навязывать свою точку зрения. Поэтому он выступил крайне дипломатично: призвал членов сената голосовать по совести, не заботясь о его безопасности, но руководствуясь лишь интересами государства. Слишком уклончивая речь не достигла цели. Было внесено предложение отложить окончательное решение о судьбе заговорщиков до победы над Катилиной и его войском. Снова выступил Децим Силан и разтяснил, что под высшей мерой наказания он подразумевал именно тюремное заключение. Неясно, каково оказалось бы в этой сложной ситуации окончательное решение сената, если бы не крайне резкая, решительная и убежденная речь Марка Порция Катона, который обрушился на заговорщиков, на всех колеблющихся, а Цезаря весьма прозрачным намеком изобразил чуть ли не соучастником заговора. После его выступления большинство сенаторов проголосовало за смертную казнь.

Поздним вечером 5 декабря Цицерон лично препроводил Лентула в подземелье Мамертинской тюрьмы; преторы доставили туда же остальных четырех арестованных. Все они были удушены рукой палача. После этого консул обратился к толпе, которая

86 Plutarchos. Cic, 24; 51.

87 Cicero. Cat, 3, 2; 26.

88 Sallustius. Cat., 48.

вновь собралась на форуме и не расходилась, несмотря на поздний час. Его речь не была на этот раз чересчур пространной, она состояла всего лишь из одного слова. Консул торжественно произнес: «vixerunt», — что означает: «они прожили» (обычный в Риме способ оповещения о чьей-либо смерти в смягченной форме). А через 150 лет после этих событий Плутарх так описывал этот триумфальный успех Цицерона: «Было уже темно, когда он через форум двинулся домой. Граждане не провожали его в безмолвии и строгом порядке, но на всем пути приветствовали криками, рукоплесканиями, называя спасителем и новым основателем Рима. Улицы и переулки освещались огнями факелов, выставленных чуть ли не в каждой двери. На крышах домов стояли женщины со светильниками, чтобы почтить и увидеть консула, который с торжеством возвращался к себе в блистательном сопровождении самых знаменитых людей города. Едва ли не все это были воины, которые не раз со славою завершали дальние и трудные походы, справляли триумфы и далеко раздвинули рубежи Римской державы и на суше и на море, а теперь они единодушно говорили о том, что многим тогдашним полководцам римский народ был обязан богатством, добычей и могуществом, но спасением своим и спокойствием — одному Цицерону, избавившему его от такой великой и грозной опасности» 89 .

Вскоре особым решением народного собрания спасителю-консулу была вынесена благодарность и присвоен почетный титул «отец отечества». Торопливая и беззаконная казнь пяти видных участников заговора была, пожалуй, предпоследним актом разыгравшейся драмы. Очень многие из сторонников Каталины стали покидать его лагерь, как только до них дошла весть о судьбе Лентула, Цетега и других казненных. И хотя сам Катилина еще существовал и войско его еще не было разбито, исход движения был, в общем, предрешен, И действительно, в самом начале 62 г. до н. э. на севере Италии, около г. Пистория, произошло решающее сражение между войском Катилины и направленной против него сенатом армии. Этой армией командовал его бывший единомышленник — консул Гай Антоний. Не желая, видимо, выступать против Катилины лично, он поручил ведение боя своему легату, опытному военачальнику Марку Петрею. Сражение было крайне ожесточенным. Катилина был разбит. Сам он погиб, ринувшись, как простой воин, в гущу боя. Его тело нашли далеко от своих, среди трупов вражеских воинов, и, по словам Саллюстия, «на лице его выражалась все та же непреклонность характера, которой он отличался и при жизни» 90 .

7. Вместо эпилога

Приведенное выше изложение событий основано на показаниях наших главных источников, то есть того же Цицерона и Саллюстия (а частично и Плутарха). И поэтому нетрудно убедиться в наличии определенного разрыва, даже противоречия между фактической стороной дела и оценкой или толкованием самих фактов этими авторами. В чем же причина подобного несоответствия? На первый взгляд кажется, что историк, желающий изучить заговор Катилины, находится в особо благоприятном положении. Действительно, немного найдется событий древней истории, которые были бы столь подробно освещены, да еще самими современниками. Но в данном случае это бесспорное преимущество оказывается одновременно и крупнейшим недостатком. Не говоря уже о Цицероне, который выступает как открытый, яростный враг Катилины и от которого и не приходится ожидать объективности, следует отметить крайне пристрастное освещение событий Саллюстием. Последний не был, насколько известно, личным врагом Катилины, но зато для него руководитель заговора — не что иное, как персонификация, живое воплощение того тезиса, на котором держится вся историко-философская концепция сочинения Саллюстия, — тезиса о моральном разложении римского общества, в частности нобилитета.

Вот так и возникает определенная историческая аберрация, в результате которой общая картина заговора не только не проясняется, но скорее выглядит искаженной. Не случайно поэтому в новейшей историографии — как в зарубежной, так и в отечественной — существуют самые противоречивые оценки и движения в целом и

89 Plutarchos. Cic, 22.

90 Sallustius. Cat., 61.

его вождя. Заговор Катилины нередко интерпретируется как последнее крупное выступление римской демократии, а сам Катилина предстает чуть ли не в образе беззаветного борца за свободу; но не менее часто говорится и о том, что он стремился к захвату единоличной власти, к режиму диктатуры, а движение в целом имело авантюрный и даже реакционный характер. Какова же должна быть подлинная оценка этого движения? Следует ли квалифицировать его как движение демократическое или, наоборот, как стремление вождя (а быть может, вождей) заговора установить личную диктатуру? На наш взгляд, нет достаточных оснований ни для того, ни для другого вывода.

Прежде всего — вопрос о движущих силах заговора, о составе заговорщиков. Основной лозунг, под которым развертывалось выступление, — кассация долгов — лозунг как бы вполне демократический, на самом деле привлекал и разорившихся аристократов, и сулланских ветеранов, и «золотую молодежь», не говоря уже о деклассированных низах населения Рима. Примерно эти общественные категории и перечисляются Цицероном, когда он анализирует состав заговорщиков во второй катилинарии. Он насчитывает шесть различных групп или категорий участников заговора, «полчищ Катилины». Первая категория — это те, кто, несмотря на огромные долги, владеет крупными поместьями и не в состоянии расстаться с ними. Вторая — те, кто, будучи обременен долгами, стремится все же к достижению верховной власти и почетных должностей. Третья — в основном разорившиеся колонисты, ветераны Суллы. Четвертая — самого пестрого, смешанного состава, то есть люди, безнадежно залезшие по тем или иным причинам в долги и находящиеся под вечной угрозой вызова в суд, описи имущества и т. п. В эту группу входят как те, кто живет в самом Риме, так и живущие в сельской местности. Пятая — всякого рода преступные элементы, которых не вместит никакая тюрьма. И, наконец, последняя, шестая категория — преданнейшие приверженцы и любимцы Катилины, то есть вылощенные щеголи, бездельники и развратники из среды «золотой молодежи» 91 .

Таков анализ Цицерона. Этот анализ, очевидно, — наиболее интересное и объективное наблюдение, совпадающее не только с картиной, изображенной Саллюстием 92 (подобное обстоятельство само по себе еще не имело бы доказательной силы), но и со всем тем, что известно о социальной дифференциации римского общества того времени. Последнее соображение можно считать решающим. Поэтому наиболее объективной и вместе с тем наиболее осторожной оценкой движения будет, пожалуй, вывод о том, что заговор Катилины — типичное движение эпохи кризиса и разложения полисной демократии, в котором принимали участие различные социальные группировки, вплоть до деклассированных слоев населения, и в котором демократические лозунги и тенденции были приправлены значительной долей политического авантюризма, демагогии.

Что касается политического облика самого руководителя заговора, то он тоже достаточно характерен. О чем говорят его действия? Что он представляет собою, если отвлечься от тех страшных, но все же весьма малоправдоподобных обвинений морально-этического порядка, которые так искажают для позднейших историков его образ? Известно, что он четырежды пытался легально добиться консульского звания, то есть действовал всецело в рамках неписаной римской конституции, в рамках полисных традиций и норм. Только после четвертой неудачи, видя резко отрицательное к себе отношение со стороны сената, провоцируемый к тому же Цицероном, он решается наконец сойти с «конституционного» пути. Но и в воинском лагере, куда он бежит из Рима, он тем не менее стремится придать какую-то видимость законности и «легальности» своей власти, появляясь всюду с отличительными знаками консульского достоинства. Ничто, ни один известный факт не свидетельствует о том, что он стремился к единоличной диктатуре, хотя, с другой стороны, нет никаких оснований утверждать — в особенности после того прецедента, каковым была диктатура Суллы, — что он наотрез отказался бы от такой возможности, будь она подсказана реальной ситуацией. Но тут историк вступает уже на зыбкую почву догадок. Бесспорно одно: Катилина как истинный представитель своего класса и эпохи принадлежал к тому поколению политиче-

91 Cicero. Cat., 2, 18 — 23.

92 Sallustius. Cat., 14; 16.

ских деятелей Рима, которые еще находились во власти полисных, а следовательно, «республиканских» норм, традиций и даже иллюзий.

Такова общая оценка движения Еатилины. Но в данном случае это движение, этот факт римской истории интересует нас не только как таковой, не только сам по себе, но и как определенный этап политической деятельности и карьеры Цицерона. Тем более что окончательное разоблачение заговора, бесспорно, — кульминационный пункт его успехов на государственном поприще. Именно в ходе борьбы против Каталины и его окружения складывается, точнее, окончательно формируется тот политический лозунг, верность которому Цицерон сохраняет затем на протяжении всей своей жизни, лозунг «согласие сословий» или «объединение всех достойных». Впервые намек на возможность блока между двумя высшими сословиями — сенаторским и всадническим — проскальзывает еще в речи за Клуенция, то есть в 66 г. до н. э. 93 , затем в какой-то мере при защите Рабирия 94 , однако развернутая картина единения сенаторов и всех «честных и достойных людей» дана «крупным планом» лишь в катилинариях. Причем если в первой речи против Катилины говорится главным образом о необходимости подобного объединения 95 , то в последней развертывается совершенно апологетическое изображение того согласия сословий, которое якобы уже охватило все слои населения, начиная от «возродившегося» в момент опасности союза между сенаторами и всадниками и кончая отношением к заговору вольноотпущенников и даже рабов 96 .

Вряд ли следует сейчас касаться вопроса о том, насколько сам Цицерон верил в реальность «согласия сословий», или вопроса о пропагандистском значении и политической актуальности этого лозунга. Важнее отметить, что Цицерон берет его «на вооружение» фактически во время и в ходе борьбы с Каталиной. Не менее важен и другой момент. Речь идет о концепции «меча и тоги». Эта концепция, очевидно, была связана с ориентацией на Помпея. Вполне вероятно, что она зародилась в период борьбы Цицерона за достижение консульской должности 97 , однако более или менее четко выявилась несколько позднее — в связи с движением Катилины. Так, вторая катилинария завершается эффектным обещанием Цицерона пресечь начинающуюся гражданскую войну (а такие войны издавна считаются наиболее жестокими и кровопролитными), не снимая с себя мирной тоги 98 . Некое принципиальное изложение концепции, а потому и не связывающее ее с какими-либо «персоналиями», содержится в речи за Мурену, которая, по всей вероятности, была произнесена после удаления Катилины из Рима, но еще до ареста и казни заговорщиков 99 .

В последних катилинариях мотив «меча и тоги» не только настойчиво повторяется, но и конкретизируется применительно к Помпею, а также и к самому автору речей. В третьей катилинарии не раз подчеркивается, что государство своим спасением, а народ римский своей победой впервые обязаны «императору, носящему тогу» 100 , а в конце речи прямо говорится об одновременном наличии в Римском государстве двух выдающихся граждан: «один из которых провел границы нашей державы не по земле, но по небу, а другой спас оплот и самое ее средоточие» 101 . В последней речи против Катилины снова встречается упоминание о тоге в связи с благодарственным молебствием, которое сенат назначил от имени Цицерона, причем подчеркивается, что подобный почет впервые оказан магистрату, носящему тогу 102 , а затем, когда «под занавес» идет перечисление выдающихся полководцев и упоминается наряду с другими Помпеи, то звучит уже совершенно новая нота: не только сопоставление своих заслуг перед государством с заслугами Помпея и других завоевателей, но и определенный намек на то, что еще неясно, чьи заслуги, по существу, важнее. Ибо здесь говорится: «Среди похвал, расточаемых этим людям, найдется, конечно, место и для моей славы, так как зас-

93 Cicero. Cluent., 152.

94 Cicero. Rab., 20.

95 Cicero. Cat., 1, 21; 32; ср.: 2, 19.

96 Ibid., 4, 14 — 16; 18 — 19; 22.

97 См. выше, стр. 124.

98 Cicero. Cat., 2, 28.

99 См.: Cicero. Mur., 24; 29; 30.

100 Cicero. Cat., 3, 15; 23. «Император» здесь — республиканский титул победоносного полководца.

луга завоевания новых провинции, куда мы можем выезжать, не может оказаться выше заботы о том, чтобы у отсутствующих после их побед было куда возвратиться» 103 .

Это отнюдь не случайный момент, не единичное высказывание, но упоение своей победой, начало головокружения от успехов. Пока исход борьбы с Каталиной был еще не совсем ясен, Цицерон говорит о двух родах деятельности, которые могут возвести человека на высшую ступень достоинства, о двух равновеликих силах — «меч» и «перо», или «меч» и «тога», и даже отдает некоторое предпочтение «мечу», «лагерю»; но, как только победа и конечный успех перестали вызывать какое-либо сомнение, он уже готов провозгласить приоритет «тоги» над «мечом». Собственно говоря, именно так он и поступает в будущем, причем чем дальше отодвигается от него этот день блистательного его триумфа, тем более уверенно говорит он, что именно тогда и произошло величайшее, достославное событие — «оружие отступило перед тогой» 104 . Все это свидетельствует о том, что Цицерон не в меньшей степени, чем Каталина, находился в плену полисных традиций и иллюзий. Он не мыслил борьбы иным оружием, чем власть консула или авторитет сената; он не представлял себе иного плацдарма этой борьбы, чем римский форум. Но оружие из арсеналов Римской республики выглядело теперь оружием устаревшего образца, а дальнейшие судьбы государства решались уже отнюдь не речами или голосованием на форуме.

Вот почему и Цицерон в момент, казалось бы, наибольшего успеха в своей политической карьере оказывается, по существу, лишенным серьезной опоры. Он никогда не искал ее в демократических слоях римского населения, да сейчас это, пожалуй, уже и не имело смысла. Подавление заговора Каталины показало всю слабость так называемой римской «демократии»: ее социальную разнородность, распыленность ее сил, отсутствие организации. Судьба заговора только подтвердила полную безнадежность попыток захватить власть, опираясь на эти распыленные, неустойчивые, бесформенные группы населения. Но и сенат не был достаточно надежной опорой. Конечно, Цицерон всей своей деятельностью на посту консула стремился заслужить доверие сенатских кругов, добиться, наконец, того, чтобы стать «своим» в их среде, и в значительной мере преуспел в этих стараниях. Но сложность вопроса заключалась теперь в другом. Изменилось положение самого сената, его роль в государстве. Прежний непререкаемый авторитет был им утрачен. Сенат перестал быть единственным средоточием политического руководства. Поддержка сената и опора на сенат не всегда гарантировали теперь устойчивость положения.

В этой ситуации концепция Цицерона, концепция содружества «меча» и «тоги» или даже приоритета «тоги», выглядела более чем сомнительно. Развитие событий подсказывало скорее обратное соотношение. И если в ходе только что ликвидированного заговора обращение Каталины к армии можно было рассматривать как вынужденный шаг, почти как акт отчаяния, то вместе с тем все более прояснялось значение армии как самой организованной силы, а потому и единственной реальной опоры в политической борьбе. Однако это был путь не только не предусмотренный, но и решительно отвергаемый всеми республиканскими нормами и традицией, всей системой полисной демократии. Избрание подобного пути неизбежно вело к коренной ломке самой этой системы. Не всякий мог понять неизбежность и необходимость такой ломки, а поняв — отважиться, наконец, отважившись — суметь произвести ее.

Излишне говорить, насколько чужд был Цицерону подобный образ и мыслей, и действий. Наоборот, он был еще уверен в своем успехе, верил в него и не понимал всей иллюзорности одержанной победы. Для него еще не развеялся угар восторженных кликов, приветствий, бурных рукоплесканий. Он — отец отечества, «император в мирной тоге», второй Ромул, если и не основавший Рим, то спасший его от верной гибели. Безусловно, полагал он, судьбой назначен один и тот же срок (и этот срок продлится вечно) как для процветания Римской республики, так и для памяти о его консульстве 105 . Но, как показало ближайшее будущее, это действительно были лишь иллюзии. Уже вставал призрак тирании, призрак империи.

Цицерон и Катилина

Государства умирают сравнительно долго. Иногда агония затягивается на столетия, и граждане даже не подозревают, что живут в безнадежно больном обществе, спасения которому нет.

Римская республика издыхала — по другому и не скажешь — более ста лет. Миазмы прижизненного гниения этого государственного механизма отравляли всю ойкумену, превращая Рим в рассадника разврата и неодолимой алчности. Взяточничество высших сановников, насмешки и надругательство над любым напоминанием о патриотизме (особенно в молодёжной аристократической среде), столичное чванство, бесконечная демагогия на святые в далёком прошлом темы, глумление над памятью героических предков, недееспособность государственных механизмов, изъеденных коррупцией до состояния распада — масштабы всего этого потрясают даже нас, людей XXI века, но римскому обывателю в те времена даже в голову не могло прийти, что именно так подспудно готовилось основание для грядущих диктатур и устроения империи.

Первым из полководцев двинул свои легионы на Рим мудрый Сулла. Через пять лет, в 82 г. до н.э., он же провёл первые проскрипции — истребил своих политических противников по специально подготовленным спискам. Запуганный Суллой сенат провозгласил его пожизненным диктатором, все решения которого заранее объявлялись законными.

Одним из активных помощников Суллы был тогда молодой обедневший аристократ Луций Сергий Катилина (ок. 108 — 62 гг. до н.э.). Гай Саллюстий Крисп охарактеризовал его так: «отличался большой силой духа и тела, но злым и дурным нравом. С юных лет ему были по сердцу междоусобные войны, убийства, грабежи, гражданские смуты, и в них он и провёл свою молодость. Телом он был невероятно вынослив в отношении голода, холода, бодрствования. Духом был дерзок, коварен, переменчив, мастер притворяться и скрывать что угодно, жаден до чужого, расточитель своего, необуздан в страстях; красноречия было достаточно, разумности мало. Его неуёмный дух всегда стремился к чему-то чрезмерному, невероятному, исключительному»*.
__________________
* Гай Саллюстий Крисп. Сочинения. — М.: Наука, 1981.

После кончины Суллы Катилина воспылал жаждой любыми путями занять место диктатора и воцариться в Риме. В помощь себе он призвал два страшнейших порока, покоривших к тому времени Рим — роскошь и алчность. Другими словами, «любой развратник, прелюбодей, завсегдатай харчевен, который игрой в кости, чревоугодием, распутством растратил отцовское имущество и погряз в долгах, дабы откупиться от позора или от суда, кроме того, все паррициды* любого происхождения, святотатцы, все осуждённые по суду или опасающиеся суда за свои деяния, как и те, кого кормили руки и язык лжесвидетельствами или убийствами граждан, наконец, все те, кому позор, нищета, дурная совесть не давали покоя, были близкими Катилине и своими людьми для него».
_____________________
* Паррицид (лат.) — отцеубийца.

«Но более всего Катилина старался завязывать дружеские связи с молодыми людьми; их, ещё податливых и нестойких, легко было опутать коварством. Ибо в соответствии с наклонностями каждого, в зависимости от его возраста Катилина одному предоставлял развратных женщин и юношей, другому покупал собак и лошадей, словом, не жалел денег и не знал меры, только бы сделать их обязанными и преданными ему». Как видим, Катилина уже в те времена использовал старинные приёмы демократического мироустройства, которые по сути своей остались неизменными до наших дней.

О самом Катилине тогда ходили слухи, что ради женитьбы на некой Аврелии Орестилле, не желавшей иметь пасынка, он убил собственного сына. Якобы именно опасение, что убийство будет раскрыто, толкнуло негодяя на спешную подготовку государственного переворота.

В таком важном деле на молодежь положиться было невозможно. Однако Катилина был популярен среди ветеранов Суллы, которые после смерти диктатора потеряли средства к существованию и были не прочь поучаствовать в новой гражданской войне. Благо как раз в это время Гней Помпей увёл из Италии всю армию на войну с Митридатом.

В школе этого не расскажут:  Спряжение глагола colliger во французском языке.

Вначале Катилина вознамерился через выборы заполучить консульскую власть, а уже тогда действовать согласно обстоятельствам. Многие сенаторы и знатные люди поддержали его. Поговаривали, что среди них был и победитель Спартака, самый богатый человек республики — Марк Лициний Красс, который рассчитывал в случае успеха заговора без труда перехватить власть из рук Катилины.

Как назло, незадолго до выборов политические конкуренты уличили Катилину в получении крупной взятки, в связи с чем он по закону потерял право быть избранным в консулы. Тогда Катилина пошёл ва-банк: стал готовить убийство обоих консулов и многих сенаторов, чтобы затем захватить власть. Сторонников заговора становилось всё больше и больше, чему способствовали наглость и жадность сенаторов.

Однако случилось так, что один из самых усердных участников заговора по имени Квинт Курий проговорился о затевавшемся перевороте своей любовнице Фульвии, а та не стала молчать и побежала сплетничать о заговоре по всему Риму. Вскоре слухи о готовящемся преступлении дошли до Марка Туллия Цицерона (106—43 гг. до н.э.), великого оратора, конкурента Катилины на выборах и консула 63 г. до н.э. Он быстро взял Фульвию в оборот, и женщина согласилась постоянно доносить Цицерону о Катилине и его сообщниках.

И вот для переворота всё было готово. Прежде всего Катилина велел убить Цицерона, поскольку видел в нём единственную помеху заговору. Два знатных заговорщика вызвались явиться к Цицерону на утренний приём и заколоть его кинжалами. Об этом сразу же стало известно Фульфии, и женщина поспешила предупредить консула. Преступление не состоялось — убийц просто не впустили в дом возможной жертвы.

В тот же день Цицерон доложил сенату о готовящемся перевороте. Одновременно пришли известия, что заговорщики уже взбунтовали войска в провинции. Официальные власти стали срочно приводить Рим в боевую готовность.

Чтобы ослабить напряжение и оградить заговор от окончательного разоблачения в сенат явился Катилина. Возмущённый такой наглостью Цицерон произнёс перед сенаторами речь против Катилины. Всего было четыре речи консула на эту тему. Позднее их опубликовали, и с того времени они считаются шедевром ораторского мастерства. Во всех учебных заведениях, где преподаётся латынь, даже в наши дни, заучивают наизусть отрывки оттуда как образцы совершенства латинского языка и искусства ораторского слова. Вот знаменитейший фрагмент из первой речи: «О времена, о нравы! Сенат отлично всё знает, консул видит, а он всё ещё жив! Жив? Мало того, он является в сенат, желает быть участником в обсуждении государственных дел; он взором своим намечает и предназначает к смерти из нас то одного, то другого. А мы — подумаешь, храбрые люди! — воображаем, что всё делаем для спасения государства, если стараемся уклониться от безумных его выходок, от его покушений! На смерть тебя, Катилина, давно уже нужно отправить приказом консула, на твою голову обратить эту гибель, которую ты замышляешь против нас»*. Людям нравится повторять слова из этой речи Цицерона: «O tempora! O mores!»
____________________
* Цицерон, М.Т. Речи. В 2-х томах. Т.1. — М.: Наука, 1962.

В ответ на выпад консула Катилина заявил, что Цицерон клевещет, а он невинен перед людьми и богами, однако той же ночью бежал к взбунтовавшимся войскам. Самое поразительное во всей этой истории то, что подавляющее большинство бедняков поддержало Катилину в его противостоянии с сенатом. Саллюстий пояснил причины этого: «Ибо — скажу коротко правду — из всех тех, кто с этого времени правил государством, под благовидным предлогом одни, будто бы отстаивая права народа, другие — наибольшую власть сената, каждый, притворяясь защитником общественного блага, боролся за собственное влияние. И в своём соперничестве они не знали ни умеренности, ни меры: и те и другие были жестоки, став победителями… Могущество кучки людей возросло. В их руках были магистратуры, провинции и всё прочее; сами они, не терпя ущерба, процветая, жили без страха и запугивали противников судебными карами за то, что те, будучи магистратами, обращались с плебсом чересчур мягко».

Оставшиеся в городе заговорщики решили поджечь Рим сразу в двенадцати местах и под шумок убить Цицерона. Но и эти планы были своевременно раскрыты хитрым консулом. В ходе следствия всплыло имя Красса. И тут сенаторы, в том числе и Цицерон, испугались — против самого богатого и влиятельного человека Рима выступить не посмел никто. Людей, которые показывали против Красса, срочно объявили лжецами и предателями, велели заковать их в цепи и не позволять общаться с народом. Позднее Красс всюду рассказывал, что свидетели эти были подосланы самим Цицероном, чтобы скомпрометировать его в глазах сенаторов. Известно, что таким же образом пытались очернить Юлия Цезаря, тогда рядового гражданина, но Цицерон на это не согласился. Враги будущего диктатора сами попытались возбудить против Цезаря толпу, и на него даже пытались напасть вооружённые мечами римляне. К счастью, их пыл быстро остудила стража.

Тем временем остававшиеся на свободе заговорщики попытались нанять главарей разбойничьих шаек, орудовавших в Риме, и их силами отбить товарищей. Чтобы не допустить беспорядков, сенаторы вознамерились было казнить схваченных, но тут начались дебаты, которые невозможно читать без улыбки, столь напоминают они наши дни. Вот, для примера, фрагмент из речи сенатора Марка Порция Катона Младшего: «Мы действительно уже давно не называем вещи своими именами: раздавать чужое имущество именуется щедростью, отвага в дурных делах — храбростью; поэтому государство и стоит на краю гибели… у нас… развращённость и алчность, в государстве — бедность, в частном быту роскошь, мы восхваляем богатства и склонны к праздности; между добрыми и дурными людьми различия нет; все награды за доблесть присваивает честолюбие. И ничего удивительного: так как каждый из вас в отдельности думает только о себе, так как в частной жизни вы рабы наслаждений, а здесь — денег и влияния…»

Чуть ли не передравшись, сенаторы всё же велели казнить главарей заговора — они были немедля удавлены в тюрьме.

Узнав о казни, большинство добровольцев, пришедших в армию Катилины, разбежались от греха подальше. Оказавшись в столь отчаянном положении, Катилина решил дать бой армии сената, которую возглавлял знаменитый ныне Марк Антоний. Заговорщики бились отчаянно, ни один не сдался в плен. Катилина погиб героем.

Судьба догнала Цицерона в декабре 43 г. до н.э. Ярый приверженец Октавиана (будущего императора Августа), он в дни учреждения Второго Триумвирата между Октавианом, Марком Антонием и Лепидом был предан покровителем и отдан на волю своему злейшему недоброжелателю Марку Антонию. Имя его немедля внесли в проскрипционные списки врагов народа. Посланные за великим оратором убийцы отрезали ему голову и правую руку, которою Цицерон писал речи против политических врагов, и отнесли их в дар могущественному триумвиру.

Саллюстий и Цицерон: «Катилина». Прямая и косвенная речь

Цицерон и его время Москва, Издательство «Мысль», 1972.

В истории человечества встречаются такие личности, которые, некогда появившись, проходят затем через века, через тысячелетия, через всю доступную нашему умственному взору смену эпох и поколений. Такие люди поистине «вечные спутники» человечества. Причем, когда мы говорим о них или имеем их в виду, то речь может идти о любой исторической эпохе и о любой области человеческой деятельности. Речь может идти о политических и государственных деятелях, о представителях науки, культуры, искусства. В этом смысле нет никаких ограничений, никаких условий. Вернее, условие лишь одно: ощутимый вклад, внесенный в развитие человеческого общества, его материального и духовного бытия.

К числу таких «вечных спутников» человечества принадлежит, несомненно, и Марк Туллий Цицерон. Кто же он такой? Чем он велик? Почему он попадает в это далеко не столь обширное число избранников самой истории, в эту элиту из элит?

Цицерон — знаменитый оратор, писатель, философ, ученый, политический деятель Древнего Рима. Но если речь идет о Древнем Риме, то ведь это действительно весьма далекое прошлое, а если иметь в виду историческую личность Цицерона, то не слишком ли это отжившая и, так сказать, «антикварная» фигура?

Вовсе нет! Нам хорошо известно, что Цицерон как историческая личность отнюдь не «антикваризовался», отнюдь не отжил, но, скорее, наоборот, пережил — и совсем не малый — исторический срок: более двух тысяч лет! А если это так, то невольно встает другой вопрос: что именно делает эту личность вечно живой и столь близкой людям самых различных эпох?

Ответом на данный вопрос должна служить вся эта книга. Сейчас же мы хотим воспользоваться своим правом ставить во введении всякие недоуменные вопросы, в том числе и такие, которые сами собой возникают, когда знакомишься с поистине необозримой литературой о Цицероне, с тем, что о нем писали когда–то и что пишут теперь и его апологеты и его хулители.

Кто же он на самом деле? Беспринципный политик, «легковеснейший перебежчик» (levissimus transfuga), как называли его еще в древности, или один из последних республиканцев, чье имя «тираноубийцы» выкрикивали на улицах Рима как синоним свободы, а в дальнейшем вспоминали с уважением даже могущественные противники? Кто же он? «Политический лицемер», сторонник «партии материальных интересов», «трус» или человек, смерть которого «означала одновременно гибель республики, и это совпадение — отнюдь не случайное — окружило для потомков его образ ореолом не только славы, но и святости». Человек с мировоззрением государственного деятеля или кругозором «тертого» адвоката, великий стилист или напыщенный болтун, серьезный мыслитель или жалкий подражатель, эклектик, компилятор?

Мы уже сказали, что ответ на все эти вопросы должна дать предлагаемая книга. Но это не будет исчерпывающий, вернее, однозначный ответ. Такого ответа и не может быть, во–первых, потому, что личность Цицерона необычайно сложна, противоречива и, действительно, каким–то чудом вмещает в себя чуть ли не все только что названные и как будто взаимно исключающие качества; во–вторых, потому, что в данном случае однозначные ответы невозможны в принципе. На наш взгляд, это именно тот случай, когда речь должна идти не об оценке, но о представлении, не о дефиниции, но о впечатлении. Потому–то для нас так важен не только — и даже не столько — рассказ о Цицероне, сколько показ Цицерона, причем показ на фоне окружавшей его среды, общества, эпохи.

Эпоха, в которую жил и действовал Цицерон, «его время» могут быть отнесены, говоря словами поэта, к «роковым минутам» истории или, если пользоваться менее поэтическими образами, к так называемым переломным эпохам. Суть и принципиальное значение исторического перелома, определяющего собой время жизни Цицерона, состоят в том, что к этому времени Рим фактически уже превратился в мировую державу. Это — факт бесспорно огромной важности, но, скорее, как бы внешнего ряда. Внутренний же и более глубоко скрытый перелом — кстати, тот, который еще только начинался во времена Цицерона и отнюдь не был завершен, — состоял в другом: в переходе от форм общинной, полисной демократии к тоталитарному и нивелирующему режиму империи. Само собой разумеется, все эти процессы протекали отнюдь не в мирной, идиллической обстановке, но в напряженной, порой даже смертельной борьбе. История жизни Цицерона, пожалуй, лучшая иллюстрация к данному утверждению.

Каков же был характер этого исторического перелома? Поскольку мы употребляем слово «перелом», то, очевидно, имеется в виду не какой–то длительный процесс эволюции, а именно акт перелома, т.е. качественный скачок, революционный взрыв. Иными словами, можно ли считать переход от римской республики к империи революцией, притом революцией социальной?

Как нам предстоит убедиться в дальнейшем, признание этого перехода революцией достаточно широко распространено в современной историографии (главным образом, в западной). Насколько данный вывод приемлем, какие здесь необходимы коррективы и чем отличаются наши собственные соображения от существующих взглядов, обо всем этом будет сказано в своем месте. Сейчас нам хотелось бы ответить лишь на один вопрос: насколько применимо понятие «социальной революции» к тем общественным потрясениям и переворотам, которые происходили в античном обществе?

Вопрос этот не случаен. Дело в том, что некоторые историки — мы, конечно, имеем в виду в данном случае историков–марксистов — склонны исключать из понятия «социальная революция» (в особенности если речь идет о древности!) те крупные общественные перевороты, те вторжения в область собственности, которые, несомненно, двигали развитие того или иного общества вперед, но еще не приводили к смене формации и способа производства.

Можно ли с этим согласиться? Не обедним ли мы таким образом мировую историю, не обедним ли и само понятие социальной революции? Конечно, конфликт между новыми производительными силами и отживающими производственными отношениями не может быть преодолен полностью в пределах одной формации. Но разве он и бывает когда–нибудь преодолен в результате единичного взрыва, единичного революционного акта? Разве невозможны частичные решения этого конфликта или — что, собственно говоря, то же самое — разве невозможны социальные революции в пределах одной общественно–экономической формации?

Ключ к решению этого вопроса может быть найден в знаменитом определении Маркса. Он писал: «На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или — что является только юридическим выражением последних — с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции».

Маркс не случайно говорит здесь не просто о социальной революции, но об эпохе социальной революции. Следовательно, речь идет не о единичном революционном акте, а о каком–то более или менее длительном периоде революционных потрясений. Это означает, что смена формаций и утверждение нового способа производства никогда (или почти никогда) не происходят в результате однократной революции, но, как правило, в результате целой серии социальных взрывов и переворотов, которые или подготовляют революцию, наносящую решающий удар, или, наоборот, продолжают, дополняют эту революцию. Ибо даже революция, наносящая смертельный удар старой формации, не может уничтожить полностью все элементы прежнего строя, все пережитки предшествующего общества.

Сказанное целиком относится к буржуазным революциям, происходившим как в новое, так и в новейшее время, как еще в те годы, когда капиталистические отношения переживали свой расцвет, так и в эпоху империализма. Но ни революция 1830 г. во Франции, ни революции 1848 г. в ряде стран Европы, ни две русские буржуазно–демократические революции начала нашего столетия не привели, как известно, к победе нового способа производства.

Речи против Катилины (Цицерон; Алексеев)/1896 (ДО)/Первая речь против Катилины

← Введеніе Первая рѣчь противъ Катилины
авторъ Маркъ Туллій Цицеронъ , пер. В. А. Алексѣевъ
Вторая рѣчь противъ Катилины →

Когда-же, наконецъ, перестанешь ты, Катилина, злоупотреблять нашимъ терпѣніемъ? Долго-ли еще намѣренъ ты дерзко издѣваться надъ нами? Гдѣ границы твоей возмутительной наглости? Неужели на тебя не произвели ни малѣйшаго впечатлѣнія ни ночной караулъ палатинскаго холма, ни патрули, расхаживающіе по городу, ни чувство страха, охватившее его населеніе, ни стеченіе всѣхъ патріотовъ, ни сильно укрѣпленное мѣсто засѣданій Сената, ни выраженье лицъ присутствующихъ здѣсь. Ты не догадываешься, что твои замыслы открыты? Ты не видишь, что твой заговоръ уже не страшенъ, благодаря тому, что всѣ мы знаемъ о немъ? Или, по твоему мнѣнію, между нами есть лица, не подозрѣвающія, какъ провелъ ты сегодняшнюю и вчерашнюю ночи, гдѣ былъ, въ чьемъ обществѣ, на чемъ ты порѣшилъ. О времена! о нравы! — Сенату извѣстны его планы, они зрѣютъ на глазахъ консула, а онъ еще живъ… Живъ? — Да, живъ. Мало того, онъ является даже въ Сенатъ, принимаетъ участіе въ его засѣданіяхъ — и, намѣчая глазами, обрекаетъ на жертву каждаго изъ насъ! Мы-же — герои! — считаемъ себя достаточно исполняющими свои обязанности въ отношеніи государства, если только спасаемся отъ его бѣшеныхъ и дерзкихъ нападеній. Давно слѣдовало-бы, Катилина, [2] казнить тебя по приказанію консула, на твою голову обратить гибельный ударъ, который ты предательски готовишь — намъ! Занимавшій высокое положеніе понтификъ П. Сципіонъ могъ убить — частнымъ человѣкомъ — Тиб. Гракха за пустое покушеніе противъ существующаго государственнаго строя; неужели-же мы, облеченные властью консуловъ, потерпимъ въ своей средѣ — Катилину, намѣревающагося пройти огнемъ и мечемъ весь міръ [1] . Извѣстные факты изъ древнѣйшей нашей исторіи, напр. тотъ, что Г. Сервилій Агала собственноручно покончилъ со Сп. Мэліемъ за его стремленіе къ политическому перевороту — обхожу молчаніемъ. Да, въ нашемъ государствѣ существовалъ когда-то прекрасный обычай, — наши энергичные государственные люди вреднаго врага-согражданина наказывали безпощаднѣе, нежели заклятого врага по оружію!. Въ моемъ распоряженіи, Катилина, — полный силы и значенія сенаторскій указъ; слѣдовательно, сенаторы не отказываются помочь государству выраженіями своихъ взглядовъ и своимъ формальнымъ рѣшеніемъ: отказываемъ въ своей помощи — говорю прямо — мы, консулы!

Нѣкогда Сенатъ ввѣрилъ консулу Л. Опимію неограниченную власть въ государствѣ — и въ тотъ-же день погибъ по неяснымъ подозрѣніямъ въ заговорѣ Г. Гракхъ, имѣвшій право гордиться своимъ отцомъ, дѣдомъ, предками, бывшій консулъ, М. Фульвій — былъ убитъ съ дѣтьми… Подобнымъ-же сенатскимъ распоряженіемъ ввѣрили власть въ государствѣ консуламъ Г. Марію и Л. Валерію, — и развѣ-жъ съ этого момента смерть, наказанье со стороны государства, заставила ждать хоть одинъ день — народнаго трибуна, Л. Сатурнина и претора, Г. Сервилія. Мы-же цѣлые двадцать дней равнодушно смотримъ, какъ тупѣетъ остріе сенатскаго рѣшенія: подобное распоряженіе есть и у насъ, но оно заперто въ архивѣ, точно мечъ, который вложенъ въ ножны; между тѣмъ, въ силу этого распоряженія, ты, Катилина, немедленно долженъ былъ-бы поплатиться головою. Ты однако продолжаешь [3] жать и жить, не обнаруживая желаніе исправиться, а становясь безстыднѣе прежняго!

Гг. сенаторы! Отъ души желаю я быть снисходительнымъ, отъ души желая вмѣстѣ съ тѣмъ быть вдумчивымъ среди грозныхъ испытаній для государства, — но теперь самъ себя виню въ нерѣшительности и нераспорядительности! — Въ Италіи, вблизи горныхъ тѣснинъ Етруріи, разбили свой лагерь враги народа римскаго; число враговъ растетъ со дня на день, межъ тѣмъ начальника этого лагеря, предводителя враговъ, мы видимъ въ стѣнахъ города и даже въ Сенатѣ, ежедневно точащимъ самое сердце государства для его гибели. Если я велю сейчасъ схватить, если велю казнить тебя, Катилина, мнѣ, пожалуй, придется бояться скорѣй упрека со стороны всѣхъ патріотовъ — въ слишкомъ позднемъ приведеніи въ исполненіе этой мѣры, нежели упрека въ излишней жестокости — со стороны отдѣльныхъ лицъ. Но я не могу рѣшиться прибѣгнуть къ мѣрѣ, къ которой слѣдовало-бы прибѣгнуть уже давно, — у меня есть на то извѣстныя причины. Тогда, наконецъ, прикажу я казнитъ тебя, когда уже не найдется ни одного такъ глубоко павшаго нравственно, такъ опошлѣвшаго, такъ близко похожаго на тебя человѣка, который назвалъ-бы несправедливымъ мое поведеніе въ отношеній тебя. Пока тебя рѣшаются защищать, ты будешь жить, но жить такъ, какъ живешь въ настоящее время, — окруженный множествомъ преданныхъ мнѣ, надежныхъ людей, не смѣя шевельнуть пальцемъ во вредъ государству. Много глазъ и ушей незамѣтно для тебя станутъ попрежнему слѣдить за каждымъ твоимъ шагомъ.

Въ самомъ дѣлѣ, на что-жъ еще надѣешься ты теперь, Катилина, если ночь не въ состояніи укрыть своимъ мракомъ вашихъ преступныхъ сходокъ, частный домъ — удержать въ своихъ стѣнахъ рѣчей твоихъ сообщниковъ; если обнаруживаются, если перестаютъ быть тайной всѣ твои планы? Откажись-же отъ своихъ ужасныхъ замысловъ, послушайся меня, выкинь изъ головы мысли [4] объ убійствахъ и пожарахъ! — Ты связанъ по рукамъ и ногамъ; всѣ твои намѣренія для насъ яснѣе бѣлаго дня въ чемъ я сейчасъ-же постараюсь еще разъ убѣдить тебя. Помнишь, 20-го октября я объявилъ въ Сенатѣ, что въ извѣстный день — день тотъ, говорилъ я, будетъ 27-мъ октября — возьмется за оружіе товарищъ и соучастникъ твоихъ дерзкихъ замысловъ — Г. Манлій? Развѣ я ошибся, Катилина, не говоря уже въ самомъ фактѣ, столь важномъ, столь страшномъ, столь невѣроятномъ, но — что еще удивительнѣе — даже въ днѣ? Я же заявилъ въ Сенатѣ, что рѣзню аристократіи ты отложилъ до 28-го октября, заявилъ тогда, когда много высшихъ должностныхъ лицъ удалилось изъ Рима, не столько изъ чувства самосохраненія, сколько для противодѣйствія твоимъ замысламъ [2] . Неужели ты можешь отрицать, что только окруженный въ тотъ самый день приставленными мной людьми, ты, благодаря моему неусыпному надзору, не посмѣлъ шевельнуть, пальцемъ во вредъ государству, — когда, послѣ отъѣзда другихъ, ты говорилъ, что придется удовольствоваться рѣзней хоть насъ, оставшихся. Далѣе, разсчитывая ночнымъ нападеніемъ 1-го ноября овладѣть Пренэстою, развѣ ты не догадался, что эта колонія была занята гарнизономъ и охранялась днемъ и ночью — по моему приказанію. Всѣ твои дѣйствія, всѣ приготовленія, всѣ намѣренія извѣстны мнѣ не по наслышкѣ только, — нѣть, я самъ ихъ вижу и вполнѣ понимаю!

Вспомни, наконецъ, вмѣстѣ со мной предпослѣднюю ночь; тогда ты убѣдишься, что я гораздо сильнѣй забочусь о спасеніи государства, нежели ты — объ его гибели. Знай-же: предпослѣднею ночью ты — я намѣренъ называть вещи своими именами — пришелъ въ кварталъ Оружейниковъ, въ домъ М. Лэки, куда собралось очень много и другихъ участниковъ злодѣйскаго замысла… Ты посмѣешь запираться. Отчего ты молчишь. Попробуй лишь оправдываться, я уличу тебя! — Здѣсь, въ Сенатѣ, вижу я нѣсколькихъ участниковъ вашей сходки.

Среди какого народа находимся мы, какого [5] государства считаемся гражданами, въ какомъ городѣ живемъ мы, безсмертные боги. Здѣсь, здѣсь, въ нашей средѣ, гг. сенаторы, въ этомъ единственномъ въ мірѣ, пользующемся глубокимъ уваженіемъ и вліяніемъ совѣщательномъ собраніи, есть люди, думающіе убить меня заодно со всѣми вами, стереть съ лица земли нашу столицу и даже заставить трепетать вселенную! И я, консулъ, долженъ смотрѣть на нихъ, долженъ спрашивать ихъ мнѣнія въ государственныхъ дѣлахъ и не оскорблять пока даже словомъ — тѣхъ, кого слѣдовало-бы осудить на смерть!

И такъ, Катилина, въ ту ночь ты былъ у Лэки; ты роздалъ роли для дѣйствія въ Италіи, назначилъ, кому куда отправляться, выбралъ, кому оставаться въ Римѣ, кому ѣхать съ тобою, распредѣлилъ, какіе кварталы города выжечь, подтвердилъ о своемъ намѣреніи немедленно оставить его лично и сказалъ, что теперь одно нѣсколько связываетъ тебя… моя жизнь. Нашлось двое римскихъ всадниковъ, вызвавшихся избавить тебя отъ этой непріятности и обѣщавшихъ въ ту-же ночь, на разсвѣтѣ, покончить со мною въ моей постели [3] . Едва успѣла разойтись ваша сходка, я уже зналъ всѣ подробности. Я усилилъ караулы вкругъ своего дома, укрѣпилъ его и не принялъ пришедшихъ пожелать мнѣ добраго утра отъ твоего имени. Явились-же тѣ именно господа, о приходѣ которыхъ ко мнѣ въ назначенный часъ я сказалъ предварительно многимъ почтеннымъ личностямъ.

Въ такомъ случаѣ, Катилина, совѣтую тебѣ продолжать начатое тобою, — удались, наконецъ, изъ столицы; настежь открыты ея ворота; ступай-же, — прославленное войско давно ждетъ не дождется тебя, своего вождя. Кстати, возьми съ собой и всѣхъ своихъ пріятелей или, по крайней мѣрѣ, побольше, — поочисти столицу! У меня станетъ спокойнѣе на сердцѣ, если насъ отдѣлить стѣна. Вращаться-же долѣе въ нашемъ обществѣ тебѣ уже нельзя: этого я не позволю, не потерплю, не допущу!

Какъ не вознести теплой молитвы безсмертнымъ богамъ, — и, между прочимъ, ему, Юпитеру-Статору, [6] древнѣйшему покровителю нашего города, — за то, что столько разъ ужъ удавалось намъ спастись отъ такой гибельной, такой страшной, такой опасной грозы, готовой разразиться надъ государствомъ! Но нельзя впредь изъ-за одного человѣка жертвовать жизненными интересами государства. Пока ты, Катилина, разставлялъ сѣти одному мнѣ, десигнированному консулу, я сумѣлъ защитить себя частными мѣрами, не обращаясь за содѣйствіемъ — къ правительственной власти. Когда, на послѣднихъ консульскихъ комиціяхъ, ты покушался убить меня, на Марсовомъ полѣ, вмѣстѣ съ своими товарищами по кандидатурѣ, я разстроилъ твои преступныя намѣренія — при вмѣшательствѣ и поддержкѣ друзей, не прибѣгая оффиціально къ вооруженной защитѣ; словомъ, при каждомъ твоемъ покушеніи противъ меня лично, я боролся съ тобой своими частными средствами, хотя видѣлъ роковыя послѣдствія моей смерти — для государства. Въ настоящее время ты уже явно посягаешь противъ цѣлаго государства; храмы безсмертныхъ боговъ, нашу столицу, жизнь всего населенія, цѣлую Италію обрекаешь ты на смерть и разореніе. Не рѣшаясь пока прибѣгнуть къ средству, которое должно было-бы стоять на первомъ планѣ, какъ вполнѣ отвѣчающее предоставленнымъ мнѣ полномочіемъ и примѣрамъ суровыхъ предковъ, я прибѣгну однако къ мѣрѣ, правда менѣе крутой, но болѣе полезной для общей безопасности: если я велю казнить только тебя, въ государствѣ останутся прочіе члены шайки заговорщиковъ; если-же ты, послушавшись моего давнишняго совѣта, уйдешь [4] , съ тобой удалятся изъ города и многочисленные твои товарищи, подонки общества, опасные для государства… Что-жъ, Катилина? — Или ты не рѣшаешься сдѣлать, по моему приказанію, того, что хотѣлъ сдѣлать раньше по доброй волѣ. Я — консулъ — велю тебѣ, врагу отечества, оставить столицу… и отправиться въ изгнаніе? спрашиваешь ты. Не смѣю приказывать, но дамъ тебѣ совѣтъ, если ты обратишься ко мнѣ за указаніемъ. [7]

Въ самомъ дѣлѣ, Катилина, что̀ еще въ состояніи привязывать тебя къ себѣ, у насъ въ столицѣ? — Кромѣ презрѣнной шайки негодяевъ-заговорщиковъ, нѣтъ въ ней никого, кто не боялся-бы тебя, никого, кто не чувствовалъ къ тебѣ отвращенія. Какого только позорнаго клейма не наложилъ ты на свою семейную жизнь! чѣмъ только не запятналъ ты своей репутаціи въ кругу знакомыхъ! какимъ только развратомъ не любовался ты, въ какой только грязи не маралъ своихъ рукъ, въ какомъ только порокѣ не растлѣвалъ всего своего тѣла! Есть-ли хоть одинъ молодой человѣкъ, котораго ты не опуталъ сѣтями соблазна, которому не совалъ въ руки ножа убійцы, которому не служилъ учителемъ разврата? Мало того, убивъ недавно свою прежнюю жену, съ цѣлью ввести въ свой домъ новую хозяйку, ты одно преступленіе не довершилъ-ли другимъ чудовищнымъ преступленіемъ? Я, впрочемъ, не стану распространяться, охотно умолчу, лишь-бы не заставлять краснѣть, что такое изъ ряда вонъ выдающееся преступленіе и совершено у насъ въ государствѣ, и осталось безнаказаннымъ [5] . Не буду распространяться и о полномъ разореніи, грозящемъ тебѣ, какъ ты убѣдишься лично, въ ближайшія иды [6] ; не коснусь и твоей безнравственной частной жизни, затруднительномъ матеріальномъ положеніи твоей семьи, твоей низости, — перехожу къ вопросамъ, тѣсно связаннымъ съ существованіемъ государства, жизнью и счастіемъ всѣхъ насъ.

Можешь-ли ты, Катилина, смотрѣть на дневной свѣтъ вмѣстѣ съ нами, или съ наслажденіемъ дышать здѣсь однимъ воздухомъ съ нами, когда тебѣ извѣстно, что всѣ здѣсь присутствующіе знаютъ, что 31 декабря, въ консульство Лепида и Тулла, ты стоялъ на комиціи съ оружіемъ въ рукахъ; что ты набралъ шайку съ цѣлью убить консула вмѣстѣ съ прочими лицами, выдающимися по своему положенію въ государствѣ, и что привести въ исполненіе твой злодѣйскій, безумный планъ помѣшала не доля здраваго смысла въ тебѣ или твоя нерѣшительность, но счастливая звѣзда народа римскаго. Оставляю теперь [8] въ сторонѣ эти дѣла давно минувшихъ дней, — тѣмъ болѣе, что ни для кого не составляютъ тайны твои болѣе позднія преступленія, въ которыхъ, кстати, нѣтъ недостатка, — сколько разъ пытался ты убить одного меня, десигнированнаго консула, сколько разъ — когда я уже носилъ консульское званіе! Сколько разъ уклонялся я отъ твоихъ нападеній, по твоему разсчету, казалось-бы, неизбѣжныхъ, спасался отъ нихъ, какъ говорится, исключительно небольшимъ отклоненіемъ корпуса! Ты ничего не можешь добиться, довести до конца — и всетаки не хочешь отказаться отъ своихъ попытокъ и желаній! Сколько ужъ разъ вырывали у тебя изъ рукъ ножъ убійцы, сколько разъ выпадалъ онъ или выскользалъ случайно; однако-жъ тебѣ не обойтись безъ него ни минуты! Вѣроятно, онъ освященъ какими-нибудь обрядами и посвященъ богамъ [7] , — по крайней мѣрѣ, ты считаешь своею обязанностію обагрить его въ крови именно консула!

И какъ-же незавидно твое положеніе, особенно въ настоящемъ! Теперь я намѣренъ говорить съ тобой такъ, чтобы мои слова сочли внушенными не ненавистью къ тебѣ, чего тебѣ слѣдовало-бы ожидать, а состраданіемъ, котораго ты отнюдь не заслуживаешь. Сейчасъ ты вошелъ въ Сенатъ. Кто изъ нашего многолюднаго собранія, изъ толпы твоихъ друзей и знакомыхъ поздоровался съ тобою. Если ни съ кѣмъ никогда не случалось ничего подобнаго, зачѣмъ-же ждать тебѣ словеснаго осужденія, когда надъ тобой произнесли грозный приговоръ — молчаніемъ? Ну, а чѣмъ объяснишь ты тотъ фактъ, что при твоемъ приходѣ опустѣли скамьи сосѣднія съ твоей и что, едва ты сѣлъ, поднялись со своихъ мѣстъ всѣ бывшіе консулы, много разъ осужденные тобою на смерть, и совершенно очистили эту часть скамеекъ? Неужели-же и на это ты думаешь смотрѣть равнодушно? Если-бъ мои рабы боялись меня такъ, какъ боятся тебя всѣ твои сограждане, клянусь, я счелъ-бы своимъ долгомъ уйти изъ своего дома, ты-же — не признаешь нужнымъ для себя удалиться изъ столицы. Затѣмъ, если-бъ я видѣлъ, [9] что мои сограждане въ высшей степени косо смотрятъ на меня и ненавидятъ меня, даже совершенно неосновательно, я предпочелъ-бы скрыться съ глазъ согражданъ, нежели согласился встрѣчать отовсюду враждебные взгляды: почему-же не рѣшаешься уйти отъ взора и общества тѣхъ, чей умъ и сердце оскорбляешь своимъ присутствіемъ, — ты, хотя сознаешь свои преступленія и считаешь справедливой и давно уже заслуженной общую ненависть къ себѣ. Если-бъ отецъ твой и мать боялись и даже ненавидѣли тебя и ты былъ-бы не въ состояніи угодить имъ ничѣмъ, ты, мнѣ кажется, скрылся-бы куда-нибудь съ ихъ глазъ. Теперь ненавидитъ и боится тебя наша общая мать — родина; она давно убѣждена, что ты думаешь объ одномъ — объ ея гибели. Неужели-же ты не преклонишься предъ ея обаяньемъ, не признаешь ея приговора, не побоишься ея силы.

Вотъ съ какими словами обращается она къ тебѣ, Катилина, вотъ что говоритъ она, хотя и молча [8] : «Уже въ продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ ни одно преступленіе, ни одно грязное дѣло не обходилось безъ твоего участія; одинъ ты безнаказанно, спокойно могъ рѣзать множество гражданъ, одинъ ты — притѣснять и грабить провинціаловъ; ты посмѣлъ не только ослушаться моихъ законовъ и судовъ, но и смѣяться надъ ними, попирать ихъ. Мнѣ не слѣдовало терпѣть и твоихъ прежнихъ поступковъ, однако-жъ я терпѣла ихъ, какъ могла. Но ты одинъ заставляешь меня дрожать всѣмъ тѣломъ. При малѣйшемъ подозрительномъ шумѣ — вездѣ со страхомъ произносятъ имя Катилины. Повидимому, противъ меня не можетъ быть заговора, гдѣ ты не игралъ-бы преступной роли участника. Этого выносить я не въ силахъ. Итакъ, уйди и разсѣй мои опасенія; я не хочу мучиться ими, если они справедливы, хочу, наконецъ, перестать опасаться — если напрасны!»

Если-бъ отечество говорило съ тобой такъ, какъ говорилъ я, развѣ не слѣдовало-бы исполнить его требованіе, хотя оно и не могло-бы прибѣгнуть къ силѣ. [10] Впрочемъ, развѣ лично ты не изъявлялъ готовности подвергнуть себя домашнему аресту, развѣ ты — по твоимъ словамъ, для отвлеченія подозрѣнія — не хотѣлъ поселиться у Ман. Лепида? [9] Онъ не пустилъ тебя, и ты дошелъ въ своемъ нахальствѣ до того, что явился даже ко мнѣ съ просьбой дать тебѣ пріютъ въ моемъ домѣ. Если я считаю весьма опаснымъ для себя находиться съ тобой въ одномъ городѣ, отвѣчалъ я тебѣ, — я отнюдь не могу жить съ тобою подъ одной кровлей. Тогда ты отправился къ претору Кв. Метеллу [10] , но получилъ отказъ и отъ него — и поселился у М. Метелла, человѣка во всѣхъ отношеніяхъ прекраснаго, своего однокашника; ты, конечно, воображалъ, что онъ станетъ строжайшимъ образомъ стеречь тебя, вполнѣ безошибочно предугадывать твои планы, какъ нельзя суровѣе карать твои преступныя намѣренія… Но какъ, повидимому, далекъ долженъ быть отъ ареста въ тюрьмѣ человѣкъ, который лично начинаетъ считать себя заслуживающимъ домашняго ареста.

Разъ это правда, Катилина, почему-же ты не рѣшаешься, если не въ состояніи спокойно умереть здѣсь, — уѣхать куда-нибудь заграницу и промѣнять свою теперешнюю позорную жизнь, много разъ вырванную изъ рукъ вполнѣ заслуженной смерти, на замкнутую жизнь изгнанника. Ты говоришь: «Сдѣлай докладъ въ Сенатѣ» — этого требуешь ты — и изъявляешь готовность повиноваться волѣ сенаторовъ, идти въ изгнаніе, если они найдутъ это желательнымъ. Дѣлать доклада я не стану, — это идетъ въ разрѣзъ съ моими убѣжденіями [11] — тѣмъ не менѣе устрою такъ, что ты поймешь, какого о тебѣ мнѣнія присутствующіе здѣсь… Катилина, уходи изъ столицы, дай государству придти въ себя отъ ужаса, отправляйся — если ужъ ждешь этого слова — въ ссылку. Что-жъ, Катилина? — Слышишь молчаніе Сената обращаешь на него вниманіе? Молчаніе его — знакъ согласія. Зачѣмъ-же ждать тебѣ формальнаго рѣшенія на словахъ, когда ты можешь догадаться о немъ — изъ [11] ихъ молчанія? Межъ тѣмъ, скажи я то-же самое присутствующему здѣсь, достойному во всѣхъ отношеніяхъ молодому человѣку, П. Сестію [12] или прекрасной личности, М. Марцеллу, Сенатъ имѣлъ-бы полное право круто расправиться даже со мной, консуломъ, при томъ здѣсь, въ храмѣ. Но когда я обращаюсь съ подобными словами къ тебѣ, Катилина, Сенатъ остается спокойнымъ, слѣдовательно, соглашается со мной, не возражаетъ, слѣдовательно, произноситъ свой приговоръ, молчитъ, — но его молчанье громко говоритъ за себя. Да и не одни сенаторы — рѣшеніе которыхъ, разумѣется, дорого для тебя, жизнь крайне дешева — относятся къ тебѣ подобнымъ образомъ, но и тѣ почтенные и во всѣхъ отношеніяхъ примѣрные люди, всадники римскіе, наконецъ, остальные патріоты, окружающіе мѣсто засѣданія Сената; сейчасъ ты могъ видѣть ихъ густую толпу, подмѣтить ихъ настроеніе, ясно слышать ихъ проклятія. Уже долго съ трудомъ сдерживаю я ихъ, чтобы они не пустили въ ходъ противъ тебя свои кулаки и оружіе, и я-же легко уговорю ихъ проводить тебя, на прощанье [13] , до самыхъ воротъ города, стереть съ лица земли который было твоею давнишнею мечтой.

Зачѣмъ, однако, я трачу слова? — Развѣ можетъ что сломить твое упорство? Развѣ есть надежда, что ты рано или поздно исправишься? Развѣ тебѣ придетъ въ голову мысль о бѣгствѣ? Развѣ станешь ты думать объ изгнаніи? О, если-бы безсмертные боги внушили тебѣ эту мысль! Я, однако, чувствую, какую бурю негодованія придется вынести мнѣ, если не въ настоящее время, когда еще свѣжо воспоминаніе о твоихъ преступленіяхъ, то, по крайней мѣрѣ, впослѣдствіи, испытать въ томъ случаѣ, когда ты испугаешься моихъ словъ и рѣшишь идти въ изгнаніе, но отнесусь къ этому спокойно, лишь-бы разразившееся надо мной изъ-за тебя несчастіе касалось меня лично и не повлекло за собой несчастій для государства. Требовать-же, чтобы ты раскаялся въ своихъ порокахъ, побоялся кары закона, поступился своими [12] намѣреніями, въ виду тяжелаго положенія государства, — смѣшно: не такой ты человѣкъ, Катилина, чтобы изъ чувства стыда воздержаться отъ подлости, изъ чувства страха — отъ рискованныхъ попытокъ, чтобы разсудокъ въ тебѣ восторжествовалъ надъ страстями! Поэтому повторяю, что̀ говорилъ уже не разъ, — уходи; если-же ты думаешь грозить своей ненавистью мнѣ, своему личному врагу, какъ ты хвалишься публично, — ступай безъ разговора въ изгнаніе, хоть очень тяжело будетъ мнѣ слушать разныя пересуды на свой счетъ, если ты сдѣлаешь это, очень тяжело — испытывать на себѣ тяжесть негодованія, если ты пойдешь въ изгнаніе по приказанію консула.

Но, быть можетъ, ты найдешь выгоднѣе для себя польстить моему самолюбію и гордости? — Въ такомъ случаѣ, уходи съ своею ужасной шайкой злодѣевъ, отправляйся къ Манлію, мути павшихъ нравственно гражданъ, порви свои связи съ честными людьми, объяви войну отчизнѣ, гордись своей чудовищной разбойничьей войною, — докажи, что ты не изгнанъ мною къ чужимъ для тебя, а явился на зовъ друзей!

Къ чему, впрочемъ, приглашать мнѣ удалиться въ изгнаніе тебя, кѣмъ, какъ уже мнѣ извѣстно, предварительно посланъ вооруженный конвой, съ приказаніемъ дожидаться у селенія Авреліи; у кого, какъ мнѣ извѣстно, уже назначено дѣйствовать въ опредѣленный день за одно съ Манліемъ; кто, какъ мнѣ извѣстно, заранѣе отправилъ по назначенію даже знаменитаго серебрянаго орла, — который, увѣренъ, принесетъ съ собою позорную, ужасную смерть тебѣ и всѣмъ твоимъ товарищамъ, — орла, которому ты устроилъ въ своемъ домѣ святилище, посвященное преступленію? — Развѣ ты въ состояніи долго обходиться безъ святыни, которой молился обыкновенно, идя на убійства, и нерѣдко отъ ея алтаря шелъ обагрять въ крови согражданъ свои преступныя руки?

Рано или поздно, но ты уйдешь туда, куда давно уже влечетъ тебя твоя преступная, неукротимая, бѣшеная [13] страсть: не съ чувствомъ горечи поднимаешь ты оружіе противъ отечества, а съ чувствомъ тайнаго, непонятнаго наслажденія. Для этого безумнаго предпріятія предназначенъ ты отъ рожденія, этою мыслью жилъ ты, для него берегла тебя до сихъ поръ и судьба. Никогда не искалъ ты душевнаго мира, — ты жаждалъ войны и войны только преступной. Изъ безнравственныхъ, не только ничего не имѣющихъ за душой, но и во всемъ отчаявшихся негодяевъ набралъ ты свою шайку. Какъ доволенъ, какъ радъ, какимъ восторгомъ упиваться будешь ты тамъ, когда въ многочисленной толпѣ своихъ друзей не услышишь ни объ одномъ честномъ человѣкѣ и не увидишь его! Къ этому образу жизни и готовилъ ты себя, подвергаясь различнымъ лишеніямъ, — лежанью на землѣ, не только для того, чтобы выждать случай къ разврату, но и для того, чтобы совершить преступленіе, несмыканью глазъ по ночамъ — не только для того, чтобы воспользоваться сномъ мужей, но и собственностью мирныхъ гражданъ. Вотъ гдѣ представляется тебѣ случай выказать свою прославленную способность переносить голодъ и холодъ, словомъ, всевозможныя лишенія! Это, однако, вскорѣ истощитъ тебя, въ чемъ ты самъ сознаешься. Устранивъ тебя отъ консульства, я выигралъ, по крайней мѣрѣ, въ томъ отношеніи, что ты можешь грозить государству скорѣй какъ изгнанникъ, чѣмъ вредить ему, какъ консулъ [14] , и что твой преступный планъ можно назвать скорѣй разбоемъ, а не войной.

Гг. сенаторы! прошу васъ, вникните теперь внимательнѣй въ мои слова, глубже запечатлѣйте ихъ въ своемъ умѣ, — я хочу выйти чистымъ, оправдаться въ одномъ, почти справедливомъ обвиненіи, взводимомъ на меня отчизной. Быть можетъ, мой родной городъ, который для [14] меня гораздо дороже моей жизни; быть можетъ, вся Италія; быть можетъ, все государство скажутъ мнѣ: «Маркъ Туллій, что ты дѣлаешь? — Неужели ты позволишь удалиться тому, кто, въ твоихъ глазахъ, завѣдомый врагъ отечества; кого ты считаешь зачинщикомъ близкой войны; кого, знаешь ты, съ нетерпѣніемъ ждутъ въ лагерѣ непріятеля; какъ своего вождя; неужели выпустишь изъ своихъ рукъ преступника, главу заговора, подстрекателя къ возстанію рабовъ и потерянныхъ нравственно горожанъ, — и заставишь думать, что онъ не высланъ тобою изъ столицы, а насланъ на ея гибель. Неужели ты не прикажешь заковать его въ цѣпи, неужели не казнишь, не подвергнешь самому строгому наказанію. Что̀-же мѣшаетъ тебѣ въ данномъ случаѣ? — Или обычай предковъ. Но у насъ очень часто люди даже не состоявшіе на государственной службѣ наказывали смертью политически опасныхъ гражданъ. Или законы, изданные въ обезпеченіе жизни римскихъ гражданъ. [15] Но въ нашемъ городѣ политическіе преступники всегда лишались правъ гражданства. Или ты боишься дурной памяти потомства. Хорошо-же благодаришь ты римскій народъ, который предоставилъ тебѣ возможность занимать всѣ высшія должности, который, давъ право пройти одна за другой всѣ магистратуры, такъ рано вознесъ на вершину почестей [16] тебя, вышедшаго въ люди, благодаря своимъ личнымъ заслугамъ, не аристократическому происхожденію; хорошо-же благодаришь его, если страхъ за дурную память въ потомствѣ или передъ неизвѣстной опасностью ставишь выше страха за счастье своихъ согражданъ! Если ужъ страхъ передъ дурной памятью и былъ-бы отчасти основателенъ, лучше заслужить ее своею строгостью и рѣшительностью, нежели безхарактерностью и бездѣйствіемъ. Или ты надѣешься спастись отъ взрыва негодованія въ то время, когда война станетъ опустошать Италію; когда начнутъ грабить ея города, когда запылаютъ дома ея населенія. »

Коротко постараюсь я отвѣтить на эти священнѣйшія [15] для меня слова государства и мнѣніе лицъ, раздѣляющихъ со мной одинъ образъ мыслей. И часа жизни не далъ-бы я Катилинѣ, гг. сенаторы, если-бъ счелъ нужнымъ казнить этого отъявленнаго негодяя: если наши соотечественники, облеченные высшею властью и стоявшіе на высотѣ своего положенія, не только не запятнали себя кровью Сатурнина, Гракховъ, Флакка и массы другихъ имъ подобныхъ, жившихъ раньше насъ, напротивъ, оставили по себѣ добрую память, — разумѣется, не нужно было-бы дрожать передъ проклятіемъ потомства мнѣ, когда-бы я велѣлъ казнить убійцу своихъ согражданъ. Но пусть оно и грозило-бы мнѣ въ полной мѣрѣ, — я всегда останусь при своемъ убѣжденіи: ненависть, заслуженную честнымъ исполненіемъ долга, надо считать, по-моему, не ненавистью, но гордиться ею.

Есть, однако, въ средѣ вашей личности, которыя или не видятъ грозящей опасности, или видятъ ее, а притворяются слѣпыми; своими поблажками они подняли упавшій духъ Катилины, своею недовѣрчивостью — дали выроста чуть зародившемуся заговору. Прикажи я наказать Катилину, многіе, по ихъ примѣру, личности не только неблагонадежныя политически, но и близорукія, станутъ обвинять меня въ жестокостн и деспотизмѣ. Я убѣжденъ теперь, что, уйди онъ туда, куда сбирается, — въ лагерь Манлія, никто не будетъ такъ глупъ, что не увидитъ дѣйствительно составленнаго заговора, никто такъ неблагонадеженъ политически, что станетъ отрицать его существованіе. Казнью-же одного его , можно, по моему убѣжденію, лишь на короткое время отсрочить опасность, грозящую теперь государству, но не покончить съ ней навсегда; но если онъ вырвется отсюда, уведетъ съ собой своихъ товарищей и присоединить къ нимъ отовсюду собранныхъ неудачниковъ, мы не только окончательно вылечимъ государство отъ язвы, глубоко разъѣдающей въ настоящее время его тѣло, но и не дадимъ пустить корней сѣмени всевозможныхъ несчастій.

Давно уже, гг. сенаторы, грозить намъ этоть [16] предательскій заговоръ; но, право, не понимаю, почему, если можно выразиться, нарывъ изъ разныхъ преступленій, въ соединеніи съ невѣроятною, давно проявляемой дерзостью, назрѣлъ и прорвался именно въ мое консульство! [17] Если изъ всей многочисленной шайки уничтожить одного его , мы, пожалуй, какъ будто успокоимся на короткое время отъ заботъ и волненій; но самый ядъ останется и даже глубже войдетъ въ плоть и кровь государства. Какъ часто опасно больные, мечась въ горячечномъ жару, сперва какъ будто чувствуютъ себя легче, если выпьютъ холодной воды, но затѣмъ начинаютъ страдать сильнѣе и ужаснѣе; такъ и болѣзнь, которою страдаетъ наше государство, ослабнетъ, когда мы накажемъ его , но обнаружится съ удвоенною силою — когда оставимъ въ живыхъ его сообщниковъ. Пусть-же уйдутъ отъ насъ негодяи; пусть избавятъ отъ своего общества людей честныхъ; пусть соберутся въ одно мѣсто, пусть, какъ я говорилъ уже не разъ, будутъ отдѣлены отъ насъ городскою стѣною; пусть перестанутъ покушаться на жизнь консула въ его домѣ, окружать трибуналъ городского претора [18] , грозить мечами зданію Сената, приготовлять зажигательныя стрѣлы [19] и факелы для поджога столицы, короче, пусть на лбу каждаго будутъ написаны его политическія убѣжденія! Уйдетъ Катилина, и вы, гг. сенаторы, увидите, — торжественно обѣщаю вамъ, — что, благодаря бдительности насъ, консуловъ, обаянію вашей власти, твердости всадниковъ римскихъ, единодушію всѣхъ вообще патріотовъ, всѣ его планы будутъ открыты, разоблачены, разрушены и не останутся безнаказанными.

Отправляйся-же, Катилина, при такихъ роковыхъ для тебя предсказаніяхъ на преступную и несправедливую войну, для спасенія государства, на горе и гибель тебѣ, на смерть — твоимъ сообщникамъ, соединеннымъ съ тобою узами всевозможныхъ пороковъ и преступленій! Юпитеръ [20] , ты, въ чью честь Ромулъ построилъ этотъ храмъ, одновременно съ нашимъ городомъ, ты, достойно [17] именуемый покровителемъ нашей столицы и государства отклони въ эту минуту отъ своихъ алтарей и храмовъ остальныхъ боговъ руку его и его товарищей, спаси дома и стѣны города, жизнь и имущество всѣхъ гражданъ, людей-же, ненавидящихъ все доброе, враговъ отчизны, грабящихъ Италію и сблизившихся между собою ради общихъ преступныхъ и низкихъ цѣлей, обреки на вѣчныя мученія и въ этой жизни, и въ будущей!

Примѣчанія Править

  1. ↑ [61] Квинтиліанъ ставитъ это сложное предложеніе въ примѣръ художественнаго параллелизма каждой изъ его частей: «… augendi gratia non tota modo totis, sed etiam partes partibus comparari, sicut hoc loco (приводится разбираемое предложеніе). hic et Catilina Graccho et status rei publicae orbi terrarum et mediocris labefactatio caedi et incendiis et vastationi et privatus consulibus comparatur: quae si quis dilatare velit, plenossingula locoshabent » ( Inst. or. VIII. 4. 13—16. Meister ).
  2. ↑ Плутархъ разсказываетъ, что незадолго до выѣзда Катилины изъ Рима, «въ полночь, къ дверямъ дома Цицерона явились самые извѣстные и вліятельные граждане Рима — Маркъ Крассъ, Маркъ Марцеллъ и Метеллъ Сципіонъ. Постучавъ въ дверь, они вызвали привратника и приказали разбудить Цицерона и сказать объ ихъ приходѣ. Дѣло заключалось въ слѣдующемъ. Привратникъ Красса подалъ ему послѣ обѣда нѣсколько писемъ, переданныхъ ему неизвѣстнымъ. На каждомъ изъ нихъ былъ адресъ; одно лишь, предназначенное лично для Красса, не имѣло подписи. Крассъ прочелъ только его. Въ письмѣ говорилось, что Катилина намѣренъ устроить большую рѣзню, и давался Крассу совѣтъ покинуть столицу. Не распечатывая другихъ писемъ, Крассъ, въ страхѣ передъ опасностью и изъ желанія снять съ себя подозрѣніе, лежавшее на немъ, благодаря его дружбѣ съ Катилиной, немедленно отправился къ Цицерону». ( Vita Ciceronis , XV. «Сравнительныя Жизнеописанія», т. VIII. стр. 66 нашего перевода). Вслѣдствіе этого аристократія поспѣшно покинула Римъ.
  3. ↑ [62] Плутархъ ( ibid . с. XVI) называетъ вмѣстѣ съ Цетегомъ какого-то Марція. Самъ Цицеронъ ( Pro L. Sulla , 6. 18) упоминаетъ только о Г. Корнеліи, Саллюстій ( De conjur. Catilinae , 28, 1) — кромѣ того, о Л. Варгунтеѣ. Діонъ Кассій въ данномъ случаѣ выражается слишкомъ неопредѣленно.
  4. ↑ Здѣсь идетъ рѣчь о такъ называемомъ «добровольномъ» изгнаніи, exilium voluntarium . До приговора суда обвиняемый, если-бъ даже ему грозила смертная казнь, могъ, по римскому обычаю, оставить Римъ и записаться въ число гражданъ другого города. Это бывало только тогда, когда обвиняемому объявлялось рѣшеніе народа о томъ, что id ei exilium justum videri ; но съ exilium legitimum , или оффиціальнымъ изгнаніемъ, опредѣляемомъ за самыя тяжкія преступленія, соединялось deminutio capitis media sive minor и, кромѣ того, interdictio aquae et ignis , чтобы лишить виновнаго возврата на родину. Конфискація имущества была въ томъ лишь случаѣ, если обвиняемому грозила смертная казнь.
  5. ↑ Въ Римѣ не существовало прокурорскаго надзора. Если не выискивалось обвинителя, не начиналось и процесса. Здѣсь Цицеронъ упрекаетъ согражданъ въ томъ, что преступленіе, подобное совершенному Катилиной, осталось безнаказаннымъ.
  6. ↑ Долги или проценты по нимъ уплачивались въ Римѣ въ Календы ( tristes Kalendae ); но иногда кредиторы соглашались отсрочить уплату на полмѣсяца, какъ здѣсь, т. е. до Идъ. Финансовое положеніе Катилины было тѣмъ отчаяннѣе, что попытка его добиться консульства не удалась, и ему предстояла продажа заложеннаго имущества.
  7. ↑ Чтобы ножъ или оружіе вѣрнѣе достигало цѣли, его освящали различными обрядами на жертвенномъ огнѣ и посвящали затѣмъ богамъ.
  8. ↑ Повидимому, подражаніе знаменитой просопопеѣ въ «Критонѣ», гдѣ законы объясняютъ Сократу обязанности его въ отношеніи государства. Тоже — ниже.
  9. ↑ Заподозрѣнный въ преступленіи римлянинъ долженъ былъ переселиться для надзора въ домъ какого-либо сановника или-же пользовавшагося общимъ довѣріемъ частнаго лица и оставаться тамъ подъ домашнимъ арестомъ, custodia libera . Здѣсь идетъ рѣчь объ обвиненіи Катилины Л. Эмиліемъ Павломъ.
  10. ↑ Консулъ 60 г. — тотъ, о которомъ идетъ рѣчь въ «Введеніи», стр. XXIII. Другого, М. Метелла Квинтиліанъ (IX. 2. 45) характеризуетъ, какъ глуповатую и безхарактерную личность, [63] вслѣдствіе чего эпитетъ «прекраснаго въ всѣхъ отношеніяхъ человѣка» надо понимать иронически. Грекъ, избѣгая грубыхъ оскорбленій, если и укоряетъ въ дурномъ поступкѣ, то не трогая чужого самолюбія, но приправляя все аттическою солью. Чтобы не называть другого «дуракомъ» иди «глупымъ», онъ говоритъ про него: γλυκύς, εὐήθης, ἡδύς, χρηστός . Подобнымъ образомъ выражается и Цицеронъ.
  11. ↑ Это только отговорка консула, — онъ не смѣлъ вносить въ Сенатъ оффиціально предложенія объ изгнаніи Катилины. Отправлять въ ссылку имѣлъ право не Сенатъ, а комиціи или questiones perpetuae .
  12. ↑ Цицеронъ защищалъ его въ 51 г. по обвиненію de vi . См. введеніе стр. XXXV. За Марцелла консулъ произнесъ въ 46 г. сохранившуюся благодарственную рѣчь къ Цезарю.
  13. ↑ Знатныхъ римлянъ, покидавшихъ столицу и отправлявшихся въ изгнаніе, вплоть до городскихъ воротъ провожала обыкновенно толпа родныхъ и знакомыхъ. Ораторъ иронически обѣщаетъ отъ себя подобные-же проводы Катилинѣ, съ цѣлью защитить его отъ нападенія возбужденной черни.
  14. ↑ Въ подлинникѣ игра словъ: ut exul… quam consul , на русскій не переводимая. Предлагаемый профессоромъ И. В. Нетушиломъ переводъ: «ссыльный… сильный» кажется намъ не вполнѣ удачнымъ.
  15. ↑ То были: I) Leges Valeriae de provocatione : а) 500 г., установленный консуломъ П. Валеріемъ Попликолой: ne quis magistratus civem romanum adversus provocationem necaret neve verberaret ; б) 439 r., lex Valeria Horatia , консуловъ Л. Валерія Попликолы Потита и М. Горація Барбата; в) законъ 300 (?) г., консула М. Валерія Корва — lex, quum eum, qui provocasset, virgis caedi securique necari vetuisset, si quis ea fecisset, nihil ultra quam improbe factum adjecit ; II) законъ XII таблицъ, 451 г. de capite civis nisi per maximum comitiatum ne ferunto ; III) Lex Porcia 199 r. (собственно три закона) народнаго трибуна П. Порція Лэки: ne quis civem romanum vinceret aut verberaret aut necaret ; IV) lex Sempronia 123 г. народнаго трибуна Г. Семпронія Гракха: ne de capite civis romani injussu populi judicaretur . Конечно, военные законы сюда не относятся.
  16. ↑ Въ рѣчи противъ аграрнаго закона (II. 2. 1), произнесенной очень незадолго до начала заговора анархистовъ: « …reperietis… me esse unum ex omnibus novis hominibus, de quibus meminisse possimus, qui consulatum petierim, cum primum licitum sit, consul factus sim, cum primum petierim », et cet .
  17. ↑ Защищая Мурену (38. 81), Цицеронъ говорить тоже самое: « Omnia, quae per hoc triennium agitata sunt, iam ab eo tempore, quo a L. Catilina et Cn. Pisone initum consilium senatus [64] interficiendi scitis esse, in hos dies, in hos menses, in hoc tempus erumpunt ».
  18. ↑ Л. Валерія Флакка. См. 3-ю рѣчь. Флакка Цицеронъ блестяще защищалъ въ 69 г. по обвиненію de repetundis .
  19. ↑ Malleoli (ум. отъ malleus , молотокъ), πυρφόρα βέλη, πυρφόροι ὀϊστοί . Ихъ зажигали и бросали въ дома руками, въ отличіе отъ falaricae , пускаемыхъ изъ слабо натянутыхъ луковъ. Горючій ихъ матеріалъ, состоявшій изъ сѣры, смолы и масла, помѣщался между остріемъ стрѣлы и ея стволомъ, въ желѣзной капсюлѣ съ отверстіемъ. Огонь отъ нея можно было, говорятъ, потушить однимъ пескомъ.
  20. ↑ Исторически невѣрно. Храмъ былъ начатъ постройкой при Тарквиніи I; но при немъ успѣли только заложить фундаментъ. При консулѣ М. Гораціи Барбатѣ, 13 сентября 509 г. онъ былъ освященъ, однако окончательно достроенъ только въ 294 г. до Р. Х. Ромулъ далъ лишь обѣтъ построить храмъ Юпитеру, если тотъ остановитъ бѣгство разбитыхъ сабинцами римлянъ. Въ ночь на 1 іюля 83 г. этотъ храмъ, «построенный царями, освященной юною свободой и уцѣлѣвшій среди пятисотлѣтнихъ бурь», какъ говоритъ про него Моммзенъ, сгорѣлъ.
В школе этого не расскажут:  Язык аранта, алфавит и произношение
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Изучение языков в домашних условиях
Языкъ оригинала: латинскій. Названіе въ оригиналѣ: In Catilinam I. — См. Оглавленіе . Дата созданія: 63 до н. э., опубл.: 1896. Источникъ: Маркъ Туллій Цицерон Рѣчи противъ Катилины / пер. В. Алексѣева. — 2-е изд. — Санктъ-Петербургъ: Типографія А. С. Суворина, 1896. — (Библіотека греческихъ и римскихъ классиковъ въ русскомъ переводѣ).