Поэт Катулл — Цицерону (на латинском языке)

Поэт Катулл — Цицерону (на латинском языке)

14
Не люби я тебя сильнее жизни,
Милый Кальв, я б тебя возненавидел,
Как Ватиний, за этот твой подарок, –
Что я сделал тебе, что ты надумал
Уморить меня скверными стихами?
Чтоб он лопнул, твой подопечный умник,
Подаривший тебе такую мерзость!
(Полагаю, что это был великий
Эрудит и знаток искусства Сулла, –
Если так, то спешу тебя поздравить,
Что труды твои были не напрасны.)
Бог ты мой, что за гадкая книжонка!
Ты нарочно прислал ее Катуллу,
Чтобы он прочитал ее и помер –
В Сатурналии, в лучший праздник года!
Не надейся теперь на снисхожденье:
Завтра встану чуть свет, пройду по лавкам,
Наберу всех Суффенов и Аквинов,
Тошнотворного Цезия прибавлю
И отправлю тебе в отместку, изверг!
Ну а вы что замешкались? – идите,
Убирайтесь, откуда притащились,
Срам эпохи, бездарные поэты!
________________________________________ ____________

Стихотворение написано к карнавальному празднику Сатурналий 17 — 21 декабря, когда принято было обмениваться подарками. Кальв прислал Катуллу в шутку несколько книг дурных поэтов. Катулл удивляется, откуда они у Кальва – не иначе, их прислал ему в благодарность за защиту в суде Суллаили иной клиент, и Кальв хочет теперь от них избавиться. За это Катулл грозит ему подобным же подарком – стихами дурных поэтов Суффена, Цезия, Аквина (ср. Цицерон, «Тускуланские беседы»: «Из всех поэтов, которых я знал, — а я водился даже с Аквинием, — каждый считал себя лучше всех. »).
Сулла — вероятно, родственник или вольноотпущенник покойного к тому времени диктатора Корнелия Суллы.

49
О речистейший из потомков Рема,
Сколько б ни было их сейчас и в прошлом,
Сколько б ни было в будущем, – Марк Туллий!
Глубоко и сердечно благодарен
Вам Катулл, самый худший из поэтов,
В той же степени худший из поэтов,
В коей вы – в с е х пре к р а с н е й ш и й защитник.
________________________________________ _______________________

Адресат – знаменитый оратор Марк Туллий Цицерон.
Повод неизвестен, время тоже; гиперболически самоуничижительный стиль заставлял многих комментаторов видеть здесь иронию. Последний стих, действительно, двусмыслен
и может пониматься и как «лучший защитник из всех», и как «лучший защитник всех», – тогда это может быть насмешкой над адвокатской неразборчивостью в выборе подзащитных (так, Цицерон обвинял Ватиния в 56 г. и защищал его в 54 г., в обвинении оба раза принимал участие Кальв, поэтому для Катулла эти процессы были небезразличны, ср. № 14 и 53). Катулл мог дурно относиться к Цицерону за то, что тот осуждал неотерическую поэзию и аттицистическую прозу Кальва и других его друзей; и мог хорошо относиться за его речь «За Целия» против изменницы Клодии (Лесбии) в 56 г. и за его жестокую вражду с Клодием, братом Клодии, которого Катулл не любил.

1
Я дарю эту новенькую книжку,
Аккуратно начищенную пемзой,
Вам, Корнелий: ведь это вы считали,
Что безделки мои чего-то стоят
(Это было, еще когда вы только
Приступали к своей ученой книге,
В трех томах всю историю объявшей:
Труд, какого Италия не знала) –
Так примите в подарок эту книжку,
Что бы ни было на ее страницах,
И пускай покровительница-дева
Даст и ей не одно прожить столетье!
________________________________________ _____________

В моей книжке это стихотворение последнее (поскольку я попыталась их расположить хронологически), а в Катулловом сборнике оно первое, посвятительное.
Посвящено историку Корнелию Непоту, земляку и другу автора.

Неотерики. Поэзия Катулла.

«Поэты-неотерики» — кружок римских поэтов, куда входили представители молодой аристократии. Культивировали малые литературные формы (эпиграмму, элегию) сознательно противопоставив их большому историческому эпосу и драме. Образцом для поэтов-неотериков служила греческая поэзия, главным образом александрийская из круга Каллимаха. Стихи неотериков отличались «ученостью» и совершенством формы.

Значение неотериков состоит в том, что они первыми из римлян утвердили подход к литературе как к искусству, нашли поэтическую форму для выражения любовных переживаний и установили высокие критерии в поэзии. Поэзия неотериков была насыщена эрудицией и часто сентиментальна. Самым выдающимся из них был Катулл. Неотерики часто язвительно высмеивали в своих произведениях современных им политических деятелей, яростно нападали на сторонников древних римских поэтических традиций, а особенно на представителей августианской поэзии (Вергилий, Гораций, Овидий, Проперций, Тибулл).

Темы: человек и мир, человек и общество.

Катулл (87-54 гг. до н.э.) родился в зажиточной семье. Его отец был тесно связан с аристократами Рима, дружил с Цицероном. Он хотел дать своему сыну хорошее образование, поэтому отослал его из Вероны учиться в Рим. В столице юноша сошелся с кружком поэтов-неотериков.

Его творчество насчитывает 116 стихов. Половину из них представляют стихи бранные, вторая половина — это стихи о любви и дружбе, ученая поэзия и разные раздумья на личные темы. В стихах, посвященных Лесбии (псевдоним Клодии любимой Катулла), раскрыта история любви римского юноши. Здесь впервые в римской литературе прослеживаются все этапы любви человека, счастливые и горькие. Сначала идут радостные дни первого свидания, потом неуверенные подозрения в неверности, ревность, ссора, временное примирение и окончательный разрыв с любимой. Даже в скорби из-за разлуки с любимой поэт понимает, что он не в состоянии разлюбить Лесбию. И хотя он не способен больше уважать ее, Катулл умоляет богов, чтобы Лесбия снова полюбила его. Хотя понимает, что это невозможно. Любовь поэта очевидно выше любви желанной им подруги.

Новаторство Катулла: 1 новый лир герой (личные переж-я) 2 богатый внутр мир, гамма чувств от «ничтожество» до «божество!»

Преисполненные страсти и выразительности, стихи Катулла о красивой, но легкомысленной замужней сестре народного трибуна Клодия, были, конечно, новым явлением для римской литературы того времени.

Концепция любви: любовь – только вне брака.

Значительное место в поэзии Катулла занимают также стихи о дружбе. Дружба чрезвычайно высоко ценилась среди римских добродетелей как основа нравственности. Катулл восхваляет своих друзей и их поступки. Поэт не может жить изолированно, но радость общения он усматривает не в деятельности в пользу общества и государства, как это прививалось гражданам римского общества, а в близком общении с друзьями во время досуга, который предоставлял самой дружбе не общественный, а сугубо личный характер. Друг должен всегда быть надежным единомышленником, способным утешить в личном горе. Лирический герой Катулла постоянно просит своих друзей детально рассказывать ему об их личной жизни.

Лирические стихи и ямбы Катулла небольшие по объему. Более развесистые его стихи в жанре эпиллия (эпиллий — небольшая поэма). Это так называемые «эллинистические стихи», наследование александрийских поэтов.

Римская литература периода империи.

Период гражданских войн закончился в Риме переходом к военной диктатуре, которая должна была временно стабилизировать римское рабовладельческое общество. Во главе государства стал Октавиан Август (правление 31-14 гг. до н.э.).

Придя к власти, он отказался от открытой диктатуры и начал постепенно переходить к более мягким формам правления, пытаясь сохранить видимость республики. С 27 г. до н.э. Август оставляет за собой только верховную военную власть и управление пограничными провинциями. Продолжает действовать сенат, ежегодно избираются консулы, собирается народное собрание. Правда, уже в 23 г. Август получает права народного трибуна и фактически диктует свою волю римскому сенату. Однако он именует себя «принцепсом» (старый термин, существовавший в эпоху республики) — первым из римских сенаторов, пытаясь представить дело так, будто он подчиняется воле этого старинного республиканского учреждения. Переходный период от республики к империи получил название «принципата».

Октавиан Август и его ближайшие сторонники создают некую официальную идеологию — систему взглядов на государство и его задачи, на роль правителя и функции литературы и искусства.

В произведении «Деяния божественного Августа», предназначавшемся для популяризации идей римского принципата и высеченном на стенах храмов в римских провинциях, Октавиан Август изложил основы своей государственной политики. Он характеризует себя как освободителя, вернувшего Рим к прекрасным временам мирной республики, создателя многочисленных законов, которые должны способствовать поднятию нравственности граждан. «Справедливый» и «милосердный» правитель, он якобы заслуженно карает убийц Юлия Цезаря и восстанавливает долгожданный мир. Вся Италия поддерживает его в борьбе с противниками. Завоеванную власть он передает в руки сената и народа. Август сознательно идеализирует свою деятельность. Мирная политика Августа встречала сочувствие и привлекала многих на сторону нового режима. Видимость сохранения республиканских форм правления также играла немаловажную роль в привлечении симпатий различных социальных слоев к новому принцепсу.

Ближайшие сторонники Августа пытались сгруппировать вокруг себя крупнейших поэтов и обратить их внимание на положительные стороны нового режима. Большую активность в этом отношении проявил приближенный Октавиана, образованный и богатый Гай Цильний Меценат (70 г. до н.э.-8 г. н.э.). Вокруг Мецената собирается литературный кружок, в который входят крупнейшие поэты этого времени — Вергилий, Гораций, Проперций, Тукка, Варий и др. Меценат дарит Горацию сабинское имение, подсказывает темы Проперцию и Вергилию, осыпает поэтов щедротами и принимает их в своем доме в роскошном зале для публичных рецитации. Образованный дилетант, он и сам не чужд литературному творчеству. Меценат — поклонник ученой и изящной поэзии неотериков, однако он хотел бы возродить в литературе крупные жанры периода республики, трагедию и эпос.

Меценат пропагандировал среди поэтов официальную идеологию принципата. Деятельность Августа интерпретировалась как осуществление великой исторической миссии, направленной на поднятие могущества римского государства. Принципат объявлялся «золотым веком», веком возрождения лучших традиций отдаленного прошлого. Этими идеями проникнуты произведения крупнейших поэтов этого времени — Вергилия и Горация.

Литература становится в этот период излюбленным занятием римского образованного общества. «Мы все, — говорит Гораций — ученые и неученые, пишем поэмы». Государственная деятельность в условиях формирующейся империи теряет для многих интерес. Бывшие республиканцы, отказавшись от активной борьбы с новым режимом, обращаются к литературному труду. М. Мессала Корвин, сражавшийся при Филиппах против Октавиана (42 г. до н.э.), подражая Феокриту, пишет пастушеские идиллии. Консул 40 г. до н.э. Асиний Поллион, скептически относящийся к принципату, издает свою «Историю». Вокруг этих бывших государственных деятелей также группируются поэты и писатели.

39. Художественные особенности поэмы Вергилия «Энеида». Система образов.

Вергилий Марон родился в 70 г. до н.э. в Северной Италии, в деревне Анды. Образование получил в Кремоне и в Риме. Однако уже в 42 г. он вернулся домой, так как не был расположен к городской жизни, а любил простую жизнь в глухой провинции. Мировую славу составили Вергилию: «Буколики» («Пастушеские стихотворения»), а затем «Георгики» («Земледельческие стихотворения») и особенно «Энеида».

Поэма посвящена троянскому герою Энею, бежавшему после разрушения Трои и основавшему новое царство в Италии. Это царство дало начало Риму, возводившему генеалогию своих вождей к легендарному герою Трои. В образе Энея, созданном Вергилием, находят обобщенное выражение те моральные качества, которые были присущи героям древности и должны вновь возродиться у современных правителей Рима. Поэт рисует своего героя «идеальным римлянином», почитающим богов, уважающим старших, ставящим интересы государства превыше всего, мужественным и снисходительным к слабостям других. Стремление Вергилия дать обобщенный образ, исходя из выработанного традицией и стоической философией идеала, приводит подчас к некоторому обеднению художественного образа.
Поэма состоит из 12 книг и по содержанию делится на две части. Первая часть (кн. 1-б) посвящена рассказу о бегстве Энея из-под Трои, его пребыванию в Карфагене у царицы Дидоны и дальнейшим скитаниям. Во второй части (кн. 7-12) повествуется о войнах, которые ведет Эней в Италии. Кончается поэма победой Энея над италийским вождем Турном. 6-я книга является связующим звеном между этими двумя частями. В ней рассказывается о том, как Эней спускается в подземное царство, чтобы повидаться с умершим отцом Анхизом. Там Эней встречается с душами погибших троянских героев, прежних друзей и спутников, знакомится с будущими героями Рима, судьба которых живо интересует Энея, легендарного основателя Италийского царства. Римский поэт использовал отдельные образы и мотивы поэм Гомера. «Илиада» и «Одиссея» всегда являлись в древности образцами эпопеи, и каждый поэт, создававший большое эпическое произведение, считал своим долгом примкнуть к гомеровской традиции. Трагическое мировосприятие отличает «Энеиду» от светлых жизнерадостных поэм Гомера с их стихийным реализмом. Но гуманизм поэм Гомера характерен и для эпоса Вергилия. Римский поэт, преклоняясь перед законами рока, в то же время с сочувствием, теплотой и тонким пониманием раскрывает внутренний мир героев.
Вергилий хорошо знаком с эллинистической поэзией, богатой тонкими психологическими наблюдениями. Создавая свой эпос, он опирается на античную традицию, используя самые разнообразные источники — от ученых произведений на географические и исторические темы до малоизвестных мифологических эпиллиев александрийских поэтов. Однако весь этот обширный материал дан сквозь призму восприятия автора, по-своему обобщающего и осмысляющего богатую художественную традицию. «Энеиде» Вергилия не свойствен спокойно повествовательный тон, характерный для эпоса Гомера. Его изложение насыщено драматизмом, должно потрясать и волновать читателей.

Каждая фраза, каждое слово у Вергилия насыщены мыслью, подчинены глубоко обдуманному художественному замыслу. Выразителен и эмоционально насыщен не только необычайно емкий, до тончайших нюансов разработанный язык «Энеиды», но и самый стих. Традиционный в эпосе гекзаметр становится гибким, разнообразно звучащим. Его музыкальный строй, смена ритмов, ассонансы и аллитерации придают повествованию поэтическое очарование, гармонирующее со строем чувств героев и изображаемыми картинами.

40. Гомеровские традиции в поэме Вергилия «Энеида».

Одной из жемчучин мировой литературы является, без сомнения, историко-мифологическая эпическая поэма Вергилия «Энеида». Несмотря на то, что на её страницах древнеримский поэт отдаёт значительную дань традиции двум другим монументальным произведениям античной литературы — «Илиаде» и «Одиссее» Гомера, читая поэму, мы не можем не заметить и новые, отличные от устоявшихся черты. Это связано, прежде всего, с исторической эпохой, в которую она создавалась, — эпохой правления императора Августа, «золотым веком» римской истории и литературы.

Для укрепления власти императору требовалось идеологическое обоснование её легитимности, а также требовалось объяснение военной экспансии на Восток. Рим воспринимался как наследник традиций Трои, поэтому Вергилий, будучи придворным поэтом, приступил к созданию большой эпической поэмы об Энее — герое Троянской войны. Обновляя мифологический эпос, поэт вступает в своеобразное соревнование с другим великим поэтом — Гомером. Его ожидала нелёгкая задача — создать поэму, ориентированную на гомеровский стиль, но удовлетворяющую новым идеологическим потребностям.

Среди сходных черт мы можем выделить:

1. Источники поэм — мифы Древней Греции и Рима.

2. Распадение сюжета «Энеиды» на две части: первая сходна по сюжету с «Одиссеей» (при этом, главный герой Эней, как и Одиссей, — «беглец по воле рока»), вторая — с «Илиадой» (война с италийскими племенами).

3. Злоключения Одиссея вызваны гневом Посейдона, странствия же Энея — Юноны. Вражда Юноны (Геры) к троянцам — гомеровская традиция, осложнённая римской политической мотивировкой: Юнона — покровительница Карфагена, векового врага римлян.

4. Композиционным образом для первой половины «Энеиды» послужила та же «Одиссея». Повествование начинается с последних скитаний Энея, и предшествующие события даны как рассказ героя о его приключениях. Заключительная сцена единоборства построена по образцу единоборства Ахилла и Гектора в «Илиаде».

5. Заимствование отдельных сцен и мотивов: поединки, разведки, погребальные игры, рассказ Энея о падении Трои и своих злоключениях на пиру у Дидоны, нисхождение в Аид, описание щита Энея, перечисление племен.

6. Значительная роль отдаётся диалогам, ведь эпос по Аристотелю — «подражание речам».

7. Монументальный стиль с огромной детализацией.

8. Возвышенный тон.

9. Гекзаметрический стих.

10. Устойчивые формулы (например, воззвание к Каллиопе — музе эпической поэзии).

11. Большое количество повторов (дань устной традиции).

12. Эпитеты, метафоры, сравнения, гиперболы и т.д.

В то же время, среди различий следует указать:

1. Помимо мифов, источниками «Энеиды» следует считать как и гомеровский эпос, так и древнеримскую лирику, а также исторические труды.

2. Пропагандистский характер «Энеиды» — нацелена на прославление династии Юлиев. Так, к примеру, если Одиссей отправляется в Аид узнать свою судьбу, то Эней отправляется туда, чтобы узнать судьбу Рима.

3. «Илиада» и «Одиссея» — поэмы о прошлом, «Энеида» же носит актуально-политический характер, соотнесена с современностью.

4. В «Энеиде» впервые изображается ломка человеческой судьбы в исторических событиях (любовь Энея и Дидоны).

5. Изображение сильного и страстного женского характера Дидоны в «Энеиде». В отличие от Пенелопы в «Одиссее», она уже может самостоятельно выступать в роли правительницы государства (женщина становится социально активной).

6. Различия в изображении взаимоотношений людей и богов: у Гомера люди подчинены богам, но способны принимать самостоятельные решения, согласные или противоречащие божественной воле, у Вергилия люди следуют воле богов, хоть и внутренне с ними не согласны.

7. Различие в изображении взаимоотношений между богами: порой комические сценки их перебранок у Гомера сменяются полным подчинением богов воле Юпитера у Вергилия, боги изображены возвышенно.

8. Сверхъестественное изображается у Гомера как нечто естественное и обычное, у Вергилия — как чудесное и непривычное.

9. Лиризм и большая субъективная мотивированность действий в «Энеиде», больший драматизм и трагичность.

10. Большая детализация в «Энеиде» — традиции римской лирики.

11. Более легковесный стих в «Энеиде».

Таким образом, несмотря на многочисленные заимствования мотивов, сюжетных схем и поэтических формул, «Энеида» глубоко отлична от гомеровских поэм. Вергилий в «Энеиде», сохраняя внешнюю близость с «Илиадой» и «Одиссеей», создаёт что-то новое. В отличие от гомеровского эпоса, полностью уходящего в прошлое, у Вергилия миф всегда переплетен с современностью.

Дата добавления: 2020-02-09 ; просмотров: 196 ; Нарушение авторских прав

Марк Туллий Цицерон. Отрывки из трактата «De officiis» на латинском языке

Отрывки из трактата «De officiis» на латинском языке
с комментариями и словарем

Пособие подготовлено доцентом Кафедры древних языков и древнехристианской
письменности богословского факультета ПСТГУ к.ф.н. Н. И. Дужиной

Научный редактор доцент Кафедры классической филологии
филологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова к.ф.н. А. И. Солопов

Марк Туллий Цицерон (Marcus Tullius Cicero) — римский оратор, политический деятель, писатель, философ; человек, чье имя стало синонимом красноречия; одна из центральных фигур в культурном обществе Древнего Рима; личность, оказавшая огромное влияние на всю европейскую культуру; любимый писатель многих учителей христианской Церкви: Иеронима, Амвросия, Августина и др.

Цицерон родился в 106 г. до Р.Х. недалеко от Рима, в г. Арпине, в богатой, но незнатной семье. С раннего детства, как сам Цицерон позже писал в диалоге «Об ораторе», он жадно стремился к знаниям, чувствуя привлекательность общей культуры, не преследующей никаких утилитарных целей. Он верил, что разум приобретает необходимую крепость и силу познаниями в самых разных областях знаний, а направленный на овладение только полезным и практически необходимым, неизбежно чахнет. Необыкновенные способности выделяли будущего оратора уже из среды его соучеников по арпинской школе и принесли ему первую славу в родном городе. Чтобы дать сыну образование, отец Цицерона переселился в Рим. Произошло это, предположительно, когда Цицерону исполнилось пятнадцать лет — возраст, в который надевали мужскую тогу. В Риме Цицерон изучает право, риторику, философию, греческий язык и литературу — то, что, по его убеждению, развивает личность и интеллект и может пригодиться в будущей деятельности на государственном поприще. К своим способностям он приложил огромный труд, прошел хорошую подготовку, учился преимущественно у греческих учителей, посвящая занятиям, по его же собственным словам, дни и ночи.

Право составляло необходимый элемент общественной жизни Древнего Рима. Поэтому сразу по приезде в Город отец Цицерона поручает его попечениям знаменитого законоведа — старого авгура Квинта Муция Сцеволы, беседы с которым считались наилучшим введением в историю права. Знание права было и почетно, и полезно, и Цицерон никогда не переставал им заниматься, но всегда стремится понять не только как набор формул и прецедентов, но и как философски осмысленную целостную систему.

Довольно рано Цицерон обнаружил склонность к ораторскому искусству. Для человека, желающего сделать государственную карьеру, овладение ремеслом красноречия в древнем обществе было неоходимо. А Цицерон всегда мечтал о славе, которая достигается служением государству. В Риме он посещает Форум, где слушает выступления выдающихся ораторов того времени — Красса и Антония; занимается с молодым, но многообещающим оратором Пизоном, а также — со знаменитым ритором Молоном Родосским, когда тот приезжает в Рим; берет уроки декламации у известного актера Росция. При этом Цицерон уверен, что оратору нужны и философские знания, а для того, чтобы добиться контакта со слушателями, необходимо читать Платона и Аристотеля.

Именно философией в годы своей молодости Цицерон занимается с особым увлечением, считая ее и основой всего образования, и источником житейской мудрости. Его римским наставником в этой области стал глава Академии (Академия — философская школа, основанная Платоном) Филон из Лариссы, который обосновался в Риме, бежав из Афин после установления там демократического режима. Отдавая предпочтение учению Академии, Цицерон обращается и к другим философским школам. С философией Аристотеля его знакомит ученик последнего Стасей; с философией Эпикура — эпикуреец Федр; со стоицизмом — стоик Диодот, который долгое время живет в доме Цицерона. Позже за эту способность ценить самые разные учения Цицерона обвиняли в эклектизме, он же в учениях своих наставников прежде всего стремился найти то, что входило в его представление об идеальном человеке, которым мечтал стать, а их самих ценил за преданность истине, верность своим взглядам, обаяние личности. Философское образование Цицерона, его знакомство с самыми разными учениями и школами осуществлялось на греческом языке, которым он овладел совершенно.

Среди учителей Цицерона — и греческий поэт Архий, выступавший с декламацией собственных стихов и импровизациями на заданные темы и оказавший на Цицерона большое влияние, в том числе приобщивший его, по собственным словам оратора, и к поэтическому, и к ораторскому искусству. В своей речи в защиту поэта Архия (в 62 г. Архия обвинили в незаконном присвоении прав римского гражданства и Цицерон его защищал) Цицерон сказал похвальное слово не только поэзии как форме прекрасного, созерцание которого необходимо для расцвета человеческого духа, но и всему интеллектуальному образованию, играющему важную роль в римском обществе.

В течение долгих лет Цицерон переходил от правоведов к риторам, от риторов – к философам, от философов — к поэтам, учась у всех и всему, и его любознательность не знала предела. Однако за этими трудами была цель — самостоятельное выступление на форуме и участие в политической жизни Рима; служение государству и защита от тирании республиканского строя и конституции. Этот политический идеал складывается у Цицерона под влиянием личности завоевателя Карфагена (146 г. до Р.Х.) Сципиона Младшего и взглядов его друзей — лучших представителей римского общества, живая память о которых еще сохранялась у многих представителей старшего поколения. Члены «кружка Сципиона», в который входили философ Панэтий, историк Полибий, философ и оратор Гай Лелий, драматург Теренций и др., проповедывали идеал сурового, но справедливого древнего римлянина, врага роскоши и изнеженности; были поклонниками греческой образованности и знатоками классической литературы, а в области политики — сторонниками существующего государственного строя, власти и авторитета сената; считали римское государственное устройство — как уравновешенное соединение монархических, аристократических и демократических начал — лучшей из возможных форм правления. Такою, как ее понимали Сципионы, и полюбил римскую конституцию Цицерон. Служению этому политическому идеалу — уже обреченной на гибель республике — он решает посвятить свой талант; за него он будет бороться всю жизнь.

В сословном обществе Рима молодой человек из незнатной семьи мог выдвинуться, выступая на каком-нибудь громком судебном процессе защитником или обвинителем. Цицерон начал с защиты обиженных на почве гражданских дел с политической подоплекой и выступил адвокатом Квинта Росция Америнского, обвиненного убийцами его отца и расхитителями имущества самого Квинта Росция в отцеубистве. Дело Квинта Росция затрагивало интересы могущественных людей, поэтому от адвоката требовалось смелость. Речь в защиту Квинта Росция принесла Цицерону успех и славу, он выиграл дело, но вынужден был спасаться от преследований. На два года (79–77 гг.) Цицерон покидает Рим. За это время он посетил Афины, Малую Азию и Родос. В Афинах Цицерон слушал знаменитого философа, представителя Академии Антиоха Аскалонского; на Родосе познакомился со стоиком Посидонием и продолжал заниматься со своим старым учителем ритором Аполлонием Молоном, под руководством которого и выбрал стиль красноречия, включающий элементы двух школ ораторского искусства: строгого аттикизма и пышного, многословного азианизма.

Ораторский талант и честность, проявленные в деле Квинта Росция, открыли Цицерону путь к государственной деятельности. Огромное трудолюбие, выдающиеся способности, ораторские успехи способствовали тому, что Цицерон избирается на государственные должности в возрасте, минимально для этого разрешенном, и поднимается на вершину государственной власти вопреки сословным ограничениям (за это его называли homo novus — «новый человек», выскочка): в конце 76 г. до Р.Х. становится квестором (финансовый чиновник) в Сицилии, в 69 — эдилом (чиновник городской службы, ведающий общественным благоустройством), в 66 — претором (руководитель судопроизводства в Риме), в 63 — консулом (одно из двух высших должностных лиц в римском государстве). Цицерон продолжает заступаться за обиженных и бороться с торжествующей неправдой, защищая справедливость, закон и свой идеал римской державы, под покровительством которой объединены свободные народы. В 70 г., по просьбе жителей Сицилии, он выступает обвинителем по делу бывшего наместника в Сицилии Верреса, отличившегося беззастенчивым вымогательством, насилием и распутством; будучи консулом, раскрывает антисенатский заговор Катилины (озлобленного и разорившегося аристократа, который всеми средствами, в том числе настраивая плебеев против сената, стремился к верховной власти; не получив ее, с группой таких же недовольных граждан пытался захватить магистратуры силой, чтобы выжимать прибыль в свою пользу). По решению сената и личному распоряжению Цицерона, который в тот год был консулом, заговорщиков — ввиду опасности гражданской смуты — казнили без суда. Сам Катилина спустя некоторое время погиб в Этрурии. За раскрытие этого заговора Цицерон получает от своих сограждан неумеренные похвалы и титул «отец отечества». Однако слава спасителя Рима не была долгой.

Тот идеал государства, в котором уравновешивались монархические, аристократические и демократические начала и на страже которого стоял Цицерон, в жизни уходил в прошлое: на конституцию наступала не только анархия в лице Катилины, но и демократия во главе со своим вождем Юлием Цезарем, одним из самых способных людей тогдашнего Рима. Воспользовавшись ситуацией, политические противники и личные враги обвинили бывшего консула в превышении полномочий. За казнь без суда римских граждан Цицерон был изгнан из Рима. С этого момента начинается его политическое падение. Хотя изгнание Цицерона и не было продолжительным, однако серьезно к политической деятельности он уже не вернулся. Победа и единовластие Цезаря окончательно решили его участь. В ситуации вынужденного политического бездействия Цицерон удаляется в свое тускуланское поместье и обращается к любимым занятиям молодости — философии. Он решает познакомить римскую публику с греческой мудростью, пересказав по-латински ее важнейшие идеи.

На очередном витке гражданской смуты, которая началась после убийства Цезаря, Цицерон выступил против Антония и был убит по приказу последнего в 43 г. до Р.Х. в своем загородном имении близ Формий.

Литературное наследие Цицерона включает речи; письма; трактаты по этике и философии, истории и теории ораторского искусства, государства и права. Из его речей наибольшей известностью пользуются три комплекса: против Верреса (70 г.), против Катилины (63 г.) и против Антония (так называемые Филиппики, 44–43 гг.); из риторических сочинений — книги «Об ораторе» (55 г.), «Брут» (46 г.) и «Оратор» (46 г.). Свои взгляды на государство Цицерон излагает в трактатах «О государстве» (54–51 гг.) и «О законах» (52 г.). Особое место в творческом наследии Цицерона занимает речь «В защиту поэта Архия» (62 г.), в которой он говорит о роли образования. Основные философские сочинения Цицерона написаны в последние годы его жизни, 46–44 гг.: «О границах добра и зла», «О природе богов», «Тускуланские беседы», «О судьбе», «О старости», «О дружбе», «Об обязанностях» и др. В этих произведениях Цицерон ставил себе просветительскую задачу – донести до римлян то, что он считал в греческой философии наиболее ценным.

Трактат «Об обязанностях» (“De officiis”) — последнее и самое знаменитое философское произведение Цицерона. Трактат написан в форме наставлений сыну и является рассуждением о нормах поведения всякого честного гражданина, vir bonus. Основным источником трактата стало сочинение стоика Панэтия «О нравственном долге». Кроме этого, Цицерон использует и круг идей, характерных для его старых учителей: стоика Посидония и представителя академической школы Антиоха Аскалонского. Слово officium, «обязанность» есть перевод на латинский язык понятия стоической этики «katekon», должное, надлежащий поступок. Термин officium в латинском языке употреблялся для обозначения должностных обязанностей (Цицерон приводит выражения типа «обязанности сената», «обязанности консулов», «обязанности императора» и др.); Цицерон применяет его к обязанностям, или нравственным нормам поведения, всякого достойного гражданина, полноправного члена римской общины. Трактат состоит из трех книг: в первой анализируется понятие нравственно-прекрасного (honestum), которое Цицерон называет высшим благом (summum bonum). Римские представления о нравственно-прекрастом тесно связаны с обликом идеальном гражданина, занимающегося общественно-политической деятельностью, признанием которой со стороны общества был «почет», honor (поэтому honestum и образовано от honor). Во второй книге трактата речь идет о практическом применении сформулированных нравственных норм, т. е. о сфере полезного, utile; в третьей – о возможном конфликте нравственно-прекрасного с полезным, результатом которого должно стать торжество нравственно-прекрасного.

Имя Цицерона навсегда вошло в историю мировой культуры. Для своих современников и ближайших потомков он был прежде всего мастером слова. Квинтилиан (35–100 гг. после Р.Х.), первый римский профессор красноречия, называет Цицерона образцом оратора и стилиста, любовь к его творчеству — показателем литературного вкуса, а его самого — воплощением идеала образованности. Нарождающееся христианство увидело в Цицероне нечто большее. Литературные опыты христианских писателей — апологетов западной Церкви – отмечены его бесспорным влиянием, которое расспространялось не только на форму, но и на содержание: философские произведения Цицерона стали живым источником, питавшим христианскую литературу. Амвросий, епископ медиоланский, оставил после себя много сочинений, но ни одно из них не было столь популярным, как руководство по христианской морали «De officiis ministrorum» («Об обязанностях священносужитлей»), которое явилось переложением трактата Цицерона «De officiis» для читателей-христиан: Амвросий подтвержает сформулированные Цицероном нравственные нормы поведения примерами из Ветхого завета. Под несомненным влиянием Цицерона находился и бл. Иероним, переводчик Священного Писания на латинский язык. В сочинениях Иеронима нет числа мыслям и оборотам, навеянным Цицероном. За любовь к языческому писателю — оратору и философу римской республики — Иеронима так мучила совесть, что даже приснилось, как на Страшном суде Господь упрекает его: «Ты цицеронианец, а не христианин; где твое сокровище, там и сердце твое». Гордость западной церкви, бл. Августин, признает, что его окончательное обращение к Богу произошло под влиянием книги Цицерона «Гортензий». С неменьшей любовью относились к Цицерону и в последующие эпохи: сочинения Цицерона сопровождали человечество на всем пути его культурного развития.

M. Tullius Cicero De officiis

Liber I

Тема I-й кн. трактата — сущность и смысл нравственной красоты (honestum), которую Ц. рассматривает как совокупн. 4-х добродетелей: стремление к познанию истины (cognitio); справедливость и благотворительность (iustitia et beneficentia); величие духа (magnitudo animi) и подобающее в поведении (decorum). Каждая из этих доброд. проявляется в опред. нормах поведения, кот. Ц. называет обязанностями. Стремление к познанию прекрасно и более всего свойственно человеку, считает Ц. Затем он обращается к «двуединой» добродетели — справедл. и благотворит. — и вытекающим из нее нравствен. обязанностям гражданина. Ц. говорит о необходимости всегда быть справледливым, в том числе и по отношению к врагу, и подкрепляет свое рассуждение примерами из римской истории.

(39) Atque etiam si quid singuli 1 , temporibus adducti, hosti promiserunt, est in eo ipso fides conservanda, ut primo Punico bello 2 Regulus 3 captus a Poenis, cum de captivis commutandis Romam missus esset iurassetque se rediturum 4 , primum, ut venit, captivos reddendos 5 in senatu non censuit; deinde, cum 6 retineretur a propinquis et ab amicis, ad supplicium redire maluit, quam fidem, hosti datam, fallere.

officium, i n – нравственный долг, нравственная обязанность
I. 39. atque = ac – и, а также, а потом; однако, и все же
etiam – также, еще; пусть, даже
singulus, a, um – одиночный; отдельный
tempus, poris n – время; обстоятельство, стечение обстоятельств
adduco, duxi, ductum, ere – приводить, побуждать, склонять
hostis, is m – враг, чужестранец
promitto, misi, missum, ere – обещать
fides, ei f – вера, доверие, совесть, уверенность, уверение, обещание
conservo 1 – хранить, соблюдать, выполнять
ut – зд. как например
capio, cepi, captum, ere – брать, захватывать
Poeni, orum m – пунийцы (римское название карфагенских финикийцев)
de – зд.: по поводу, по вопросу, касательно
captivus, i m – пленник
commuto 1 – менять, обменивать
mitto, misi, missum, ere – посылать
iuro 1 – клясться, приносить клятву
redeo, ii, itum, ire – возвращаться
primum – сначала
ut – зд. как, как только
reddo, didi, ditum, ere – отдавать назад, выдавать обратно
senatus, us m – сенат
censeo, sui, sum, ere – оценивать; полагать; признавать целесообразным; подавать свой голос за что-л. (об офиц. высказ. мнении сенатора по обсуждаемой сенатом проблеме)
deinde – затем
retineo, retinui, retentum, ere – удерживать
propinqui, orum m – близкие, родственники
supplicium, i n – мольба, коненопреклоненная молитва, коленопреклонение; казнь, кара
malo, malui, -, malle – предпочитать
do, dedi, datum, dare – давать
fallo, fefelli, falsum, ere – обманывать; не исполнять

(40) Secundo autem Punico bello post Cannensem 7 pugnam quos 8 decem Hannibal Romam misit astrictos iure iurando 9 se redituros esse 10 , nisi 11 de redimendis is 12 , qui capti erant, impetrassent; eos omnes censores 13 , quoad quisque eorum vixit, quod 14 peierassent, in aerariis reliquerunt;

autem – же
Hannibal, is – Ганнибал (ком. карфаг. армией во время 2-й П. войны)
astringo, strinxi, strictum, ere – стягивать, связывать
ius-iurandum, iuris-iurandi n – клятва, присяга
redimo, emi, emptum, ere – выкупать, освобождать
impetro 1 – выпросить, вымолить
censor, oris m – цензор (два должн. лица в Др. Риме, в задачи кот. входила перепись граждан и классиф. их по разл. эконом. и полит. признакам; надзор за нравств. граждан, а также ревизия списка принадл. к высшим сосл. всадников и сенаторов, в число кот. ц. имели право допустить только достойн., а замеч. в к.-л. прост. перевести в низшие сосл.)
quo-ad – до тех пор; пока
quisque, quaeque, quodque – каждый
vivo, vixi, victum, ere – жить
peiero 1 – ложно клясться, давать ложную присягу, нарушать клятву
aerarius, i m – эрарий (низший класс граждан в Риме, не имевший права голоса, права
занимать к.-л. должности и нести военную службу)
relinquo, liqui, ctum, ere – оставлять, бросать, покидать

nec minus illum 15 , qui iuris iurandi fraude 16 culpam invenerat. Cum enim permissu Hannibalis exisset e castris, rediit paulo post, quod 17 se oblitum 18 nescio quid diceret; deinde, egressus e castris, iure iurando 19 se solutum putabat, et erat 20 verbis 21 , re non erat. Semper autem in fide, quid senseris, non quid dixeris, cogitandum est 22 . Maximum autem exemplum est iustitiae in hostem, a maioribus nostris constitutum, cum a Pyrrho 23 perfuga senatui est pollicitus, se 24 venenum regi 25 daturum et eum necaturum. Senatus et C. Fabricius 26 eum Pyrrho dedit. Ita ne hostis 27 quidem et potentis et bellum 28 ultro inferentis interitum 29 cum scelere adprobavit 30 .

benignitas et iis ipsis, quibus 35 benigne videbitur fieri 36 , et ceteris; deinde, ne maior benignitas sit, quam facultates; tum, ut pro dignitate cuique tribuatur; id enim est iustitiae fundamentum, ad quam haec referenda sunt omnia. Nam et qui gratificantur cuipiam, quod 37 obsit illi, cui prodesse velle 38 videantur, non benefici neque liberales, sed perniciosi assentatores iudicandi sunt, et qui aliis 39 nocent, ut 40 in 41 alios liberales sint, in eadem sunt iniustitia, ut si 42 in 43 suam rem aliena convertant.

(66) Omnino fortis animus et magnus duabus rebus 50 maxime cernitur, quarum una 51 in rerum 52 externarum despicientia ponitur, cum 53

(67) Harum rerum duarum splendor omnis, amplitudo, addo etiam utilitatem, in posteriore 59 est; causa autem et ratio, efficiens magnos viros 60 , — in priore. In eo est enim illud, quod excellentes animos 61 et humana contemnentes facit. Id autem ipsum cernitur in duobus: si et solum id 62 , quod honestum sit, bonum iudices, et ab omni animi perturbatione 63 liber sis. Nam et ea 64 , quae eximia plerisque et praeclara videntur, parva ducere 65 eaque ratione stabili firmaque 66 contemnere fortis animi magnique 67 ducendum est; et ea 68 , quae videntur acerba,

Читайте также:
  1. Александрайская поэзия. Коллимах, Феокрит
  2. Буколическая поэзия. Идиллии Феокрита. Бион и Мосх.
  3. Глава 15. Поэзия Германии
  4. Особенности эллинистической поэзии. Поэзия «малых форм». Творчество Каллимаха.
  5. ПОЭЗИЯ АЛЕКСАНДРИЙСКОЙ ШКОЛЫ. КАЛЛИМАХ, ФЕОКРИТ, АПОЛЛОНИЙ РОДОССКИЙ
  6. ПОЭЗИЯ БЕРНСА
  7. Поэзия Карамзина.
  8. Поэзия Н.М.Карамзина как образец русского сентиментализма.
  9. ПОЭЗИЯ ЭПОХИ ПРИНЦИПАТА АВГУСТА. КРУЖОК ГАЯ ЦИЛЬНИЯ МЕЦЕНАТАХ
deinceps – зд.: далее, затем
propono, posui, positum, ere – выставлять; объявлять; обещать
beneficentia, ae f – благотворительность
liberalitas, tatis f – образ мыслей и действий, подобающих свободному гражданину:
милосердие, щедрость, дар, подношение
quidem – же; со своей стороны; вот, именно, к тому же; притом
accommodatus, a, um (alicui rei) – подобающий, сообразный
cautio, onis f – осторожность, осмотрительность; pl. правила или меры предосторожности
video, vidi, visum, ere – видеть; понимать; заботиться
enim – же, ибо; в самом деле, действительно
primum – сначала
obsum, obfui,-, obesse – мешать; вредить
quidem – при том, при этом
cupidus, a, um – жаждущий
splendor, is m – блеск; известность; величие
eripio, ripui, reptum, ere (alicui) – вырывать, похищать (у кого-л.)
largior, itus sum, iri – щедро давать, дарить
locupleto 1 – обогащать, богато одарять
qui-cum-que, quae-cum-que, quod-cum-que – всякий; quacumque ratione – любым споособом
tantum – так, настолько, столь
absum, afui, -, abesse – отсутствовать; быть далеко (ab aliquo/aliquo), быть чуждым
contrarius, a, um – противоположный, враждебный
video, vidi, visum, ere – видеть; понимать; заботиться
igitur – итак; следовательно
utor, usus sum, uti (aliqua re) – применять, пользоваться, проявлять
persuadeo, suasi, suasum, ere (alicui) — убеждать (кого-либо)
honestus, a, um — честный, уважаемый, красивый, нравственно-прекрасный
decorus, a, um — приличный, благородный, подобающий, достойный
admiror 1 (aliqud) — восхищаться (чем-л.)
opto 1 — желать
expeto, petivi, petitum, ere — добиваться, домогаться, желать
oportet, oportui, -, ere — нужно, следует, надлежит, целесообразно
neque… nec… nec… — и не… и не… и не…
perturbatio, onis f — смятение, волнение, потрясение
fortuna, ae f — судьба, случай
succumbo, cubui, cubitum, ere — поддаваться, подчиняться, становиться жертвой (alicui)
ita — так, таким образом; итак, следовательно
afficio, feci, fectum, ere — причинять; наделять
supra — выше
gero, gessi, gestum, ere — нести; совершать
magnus, a, um — большой; тяжелый; важный; великий; благородный
quidem — при том, при этом, к тому же
utilis, e — полезный
vehementer — сильно, чрезвычайно, весьма
arduus, a, um — трудный, тяжелый
plenus, a, um — полный, преисполненный, наполненный
labor, is m — усилие, труд, трудность, тяготы
periculum, i n — опасность
cum… tum… — как… так; не только… но и
pertineo, tinui, -, ere (ad aliquid) — простираться до; касаться, относиться к

32 qua (=liberalitate): abl. compar. при accommodatius

33 (liberalitas) habet; habet зд. в зн.: предполагает, считает нужным, заключает в себе

34 ne benignitas obsit; ne benignitas maior sit; ut… tribuatur: ne/ut obiect. при videndum est

35 quibus… ceteris: dat. commodi

36 (ea = benignitas) fieri: nom.c.inf. при videbitur

37 quod obsit illi: дополнение при gratificantur, выраж. опред. предл.; obsit: conj. potent.

38 (ii = qui gratificantur) velle: nom. c. inf. при videantur; prodesse: глаг. дополнение при velle

39 alii… alii… alii… — одни… другие… третьи…(при перечислении предметов или лиц, которых больше двух)

40 ut… liberales sint: ut finale

41 in — зд.: по отношению к

42 ut si (как если бы)… convertant: условно-сравнительное предложение, в кот. ставится всегда conj.;
в главном предложении ему соответствуют слова: sunt in eadem iniustitia, ut si… —
…пребывают в такой же несправедливости, как если бы… (Соб. § 921)

43 in — зд.: к

44 (cupidi) splendoris et gloriae: gen. obiect.

45 quod…largiantur: придаточное определительное с оттенком цели (quod: что = чтобы)

46 ique = iique (eique) — и они

47 se — beneficos visum iri: acc. c. inf. при arbitrantur; se… beneficos получилось из двойного им. падежа
в конструкции: (nos) benefici videbimur (будем казаться благодетельными)

48 tantum abest… — так далеко от…; при этом выражении (tantum abest) ставится придаточное
предложение следствие ut consec. (Соб. § 830)

49 (ea liberalitate), quae prosit… noceat: опред. предл. с оттенком следствия

50 res, ei f — зд. в значении: действие, дело, (про)явление

51 una (res): одно проявление храброго и велокого духа

52 rerum (externarum): res здесь в значении обстоятельство

53 cum persuasum sit: cum causale

54 persuasum sit: в лат. яз. глаголы, требующие непрямого объекта (dat.), в 3-м лице ед. ч. страд. залога употребл. безлично
(напр., mihi invidetur — мне завидуют; mihi parcitur — меня щадят; mihi persuadetur — меня убеждают; mihi persuasum est —
я убежден: Соб. §§ 452, 669); зд.: cum (eis hominibus) persuasum sit — т.к. они (т.е. люди храброго и великого духа,
не заботящиеся о внешней стороне дела) убеждены… Дальнейшее построение предложения: от persuasum sit — acc.c.inf.:
oportere (без acc., т.к. глагол безличный); в зависимости от oportere др. acc.c.inf.: hominem — admirari, optare, expetere,
а также succumbere; nihil — дополнение при admirari, optare, expetere; (nihil), nisi quod honestum decorumque sit: nisi
в предложении с отрицательным словом получает смысл кроме как

55 nulli: определение и к homini, и к perturbationi, и к fortunae

56 altera est res — другое проявление храброго и великого духа; ut… res illas magnas… et utiles… geras: ut explicativum: состоит в том, что ты…

57 cum sis affectus animo: cum causale

58 (periculorum) vitae et multarum rerum: gen. object.

59 in posteriore (re) — в последнем (проявлении храброго и великого духа)

60 (efficiens) magnos viros: acc. dupl., в кот. viros — вин. дополн., а magnos — вин. предикат.

61 (facit) animos excellentes et contemnentes: acc. dupl., где animos — вин. дополн., а excellentes и contemnentes —
вин. предикат.; humana — прямое дополнение при contemnentes

62 id bonum (iudices): acc. dupl., где id — вин. дополнения, а bonum – вин. предикативный.

63 ab omni perturbatione: abl. separ.

64 ea… parva (ducere): acc. duplex, где ea — вин. дополнения, а parva — вин. предикативный

65 Главное предложение этого периода: …ducere et …contemnere — ducendum est, где ducere и contemnere
логическое подлежащее, выраженное инфинитивами, а безличный оборот ducendum est — сказуемое

66 ratione stabili firmaque: abl. modi (с неизменным постоянством)

67 fortis animi magnique: gen. charact. (см. сноску 69)

68 ea, quae…: дополнение при ferre

Читать онлайн Книга стихотворений. Катулл Гай Валерий.

Гай Валерий Катулл Веронский

Для кого мой нарядный новый сборник,
Пемзой жёсткою только что оттёртый?
Он, Корнелий, тебе: ты неизменно
Почитал кое-чем мои безделки.
5 Ты в то время, из италийцев первый,
Нам дерзнул рассказать века в трёх книгах —
Труд учёный, клянусь, и преусердный.
Так, каков он ни есть, прими мой сборник!
А твоим покровительством, о Дева,
10 Пусть он век не один живёт в потомстве.

2

Птенчик, радость моей подруги милой,
С кем играет она, на лоне держит,
Кончик пальца даёт, когда попросит,
Побуждая его клевать смелее,
5 В час, когда красоте моей желанной
С чем-нибудь дорогим развлечься надо,
Чтоб немножко тоску свою рассеять,
А вернее — свой пыл унять тяжёлый, —
Если б так же я мог, с тобой играя,
10 Удручённой души смирить тревогу!

3

Плачьте, о Купидоны и Венеры,
Все на свете изысканные люди!
Птенчик умер моей подруги милой,
Птенчик, радость моей подруги милой,
5 Тот, что собственных глаз ей был дороже.
Был он мёда нежней, свою хозяйку
Знал, как девушка мать родную знает.
Никогда не слетал с её он лона,
Но, туда и сюда по ней порхая,
10 Лишь одной госпоже своей чирикал.
А теперь он идёт дорогой тёмной,
По которой никто не возвращался.
Будь же проклят, о мрак проклятый Орка,
Поглощающий всё, что сердцу мило, —
15 Ты воробушка милого похитил!…
О слепая судьба! О бедный птенчик!
Ты виновен, что у моей подруги
Покраснели от слёз и вспухли глазки!

4

Корабль, который здесь вы, гости, видите,
Хоть мал, а говорит, что был он всех быстрей,
Что ни одна громадина плавучая
Ни разу не могла опередить его,
5 На вёслах ли несясь, под парусами ли;
Что это подтвердит и Адриатики
Бурливой брег, и острова Кикладские,
И Родос благородный с дикой Фракией,
И Пропонтида, и лука Понтийская,
10 Где — нынешний корабль — стоял он некогда
Косматым лесом. На киторском темени
Широко он шумел листвой глаголющей.
Понтийская Амастра, щедрый буками
Китор, все это знали вы и знаете, —
15 Так говорит корабль. С времён запамятных
Он возвышался у тебя на маковке,
В твоём он море вёсла в первый раз смочил
И через столько бурь с их злобой тщетною
Хозяина доправил, слева, справа ли
20 Юпитер кликал ветры иль, содействуя,
Дул с двух сторон и ходу прибавлял ему.
Обетов никаких береговым богам
Он не принёс ни разу до прибытия
Морями всеми к озеру прозрачному.
25 Так было. А теперь он тихо старится
В укрытии, вам, братья, посвятив себя,
Двойничный Кастор и двойничный Кастора.

5

Будем, Лесбия, жить, любя друг друга!
Пусть ворчат старики — за весь их ропот
Мы одной не дадим монетки медной!
Пусть заходят и вновь восходят солнца, —
5 Помни: только лишь день погаснет краткий,
Бесконечную ночь нам спать придётся.
Дай же тысячу сто мне поцелуев,
Снова тысячу дай и снова сотню,
И до тысячи вновь и снова до ста,
10 А когда мы дойдём до многих тысяч,
Перепутаем счёт, чтоб мы не знали,
Чтобы сглазить не мог нас злой завистник,
Зная, сколько с тобой мы целовались.

6

Флавий! Верно, о ней, своей любезной,
Будь она недурна, не будь нескладна,
Ты сказал бы Катуллу, не смолчал бы.
Но молчишь ты, стыдясь, и я не знаю,
5 Ты с какой же связался лихоманкой?
Но что ты не вдовцом проводишь ночи,
Громко ложе твоё вопит венками
И сирийских духов благоуханьем;
И подушки твои, и та, и эта,
10 Все во вмятинах, а кровати рама
И дрожит, и трещит, и с места сходит.
Бесполезно скрывать, и так всё видно.
Что? Да весь исхудал ты с перелюба,
Значит много себе позволил дури.
15 Лучше мне обо всём, и злом и добром,
Сам скажи, — и тебя с твоей любовью
До небес вознесу в стихах изящных.

7

Сколько, спрашиваешь, твоих лобзаний
Надо, Лесбия, мне, чтоб пыл насытить?
Много — сколько лежит песков сыпучих
Под Киреною, сильфием поросшей,
5 От Юпитеровой святыни знойной
До гробницы, где Батт схоронен древний;
Сколько на небе звёзд в молчаньи ночи
Видит тайны любви, блаженство смертных!
Поцелуев твоих, чтоб было вдосталь
10 Для безумца Катулла, нужно столько,
Чтобы их сосчитать не мог завистник,
Нечестивый язык не мог бы сглазить.

8

Катулл несчастный, перестань терять разум,
И что погибло, то и почитай гиблым.
Ещё недавно были дни твои ясны,
Когда ты хаживал на зов любви к милой,
5 Которую любил я крепче всех в мире.
Вы знали разных радостей вдвоём много,
Желанья ваши отвечали друг другу.
Да, правда, были дни твои, Катулл, ясны.
Теперь — отказ. Так откажись и ты, слабый!
10 За беглой не гонись, не изнывай в горе!
Терпи, скрепись душой упорной, будь твёрдым.
Прощай же, кончено! Катулл уж стал твёрдым,
Искать и звать тебя не станет он тщетно.
А горько будет, как не станут звать вовсе…
15 Увы, преступница! Что ждёт тебя в жизни?
Кто подойдёт? Кого пленишь красой поздней?
Кого любить ты будешь? Звать себя чьею?
И целовать кого? Кого кусать в губы?
А ты, Катулл, решась, отныне будь твёрдым.

9

Ты, Вераний, из всех мне близких первый
Друг, имей я друзей хоть триста тысяч,
Ты ль вернулся домой к своим пенатам,
Братьям дружным и матери старушке?
5 Да, вернулся. Счастливое известье!
Видя целым тебя, вновь буду слушать
Об иберских краях, делах, народах
Твой подробный рассказ: обняв за шею,
Зацелую тебя в глаза и в губы.
10 О! Из всех на земле людей счастливых
Кто меня веселей, меня счастливей?

10

Вар мой с площади раз к своей подружке
Свёл меня посмотреть — я был свободен.
Мигом я увидал, что потаскушка,
Но собой недурна и не без лоска.
5 Сели, стали болтать. Зашла беседа
Про Вифинию — как, мол, там живётся
И как много нажить сумел я денег.
Отвечал я, как есть: ни с чем вернулись
Все: и сам я, и претор, и когорта,
10 Никому не пришлось принарядиться.
Да и претор — свинья: свои же люди,
А ни на волос к ним вниманья. — «Всё же, —
Отвечают они, — ты, верно, добыл
То, что там, говорят, вошло в обычай:
15 Для носилок людей?» И захотелось
Мне хвастнуть, что, мол, я других счастливей.
«Уж не так, говорю, мне было худо,
Хоть на долю мне край неважный выпал,
Чтоб шести не купить верзил здоровых!»
20 У меня же нигде, ни там, ни в Риме,
Ни единого нет, кто мог бы ножку
Старой койки моей взвалить на плечи…
А распутнице что? Она сейчас же:
«Мой Катулл, говорит, мне их на время
25 Одолжи, дорогой! Добраться надо
Мне к Серапису в храм». — «Ну что же, можно…
Завтра… только они… я спутал малость…
Так сказать, не мои… их мой товарищ
Цинна Гай… так сказать… себе их добыл…
30 Впрочем, он или я — совсем неважно:
Ими пользуюсь вроде как своими…»
До чего же груба ты и настырна,
Человеку не дашь чуть-чуть забыться!

11

Фурий и Аврелий, везде с Катуллом
Рядом вы, хотя бы он был за Индом,
Там, где бьют в брега, грохоча далече,
Волны Востока, —
5 Или у гиркан, иль арабов нежных,
Или саков, иль стрелоносных парфов,
Или там, где воды окрасил моря
Нил семиустый,
Или даже Альп одолел высоты,
10 Где оставил память великий Цезарь,
Галльский видел Рен и на крае света
Страшных бриттанов;
Что бы ни послала всевышних воля,
Все вы вместе с ним испытать готовы.
15 Передайте ж ныне моей любимой
Горьких два слова:
Сладко пусть живёт посреди беспутных,
Держит их в объятье по триста сразу,
Никого не любит, и только чресла
20 Всем надрывает, —
Но моей любви уж пускай не ищет,
Ей самой убитой, — у кромки поля
Гибнет так цветок, проходящим мимо
Срезанный плугом!

12

Ты рукой, Марруцин Азиний, левой
За игрой и вином нечисто шутишь:
Под шумок у зевак платки таскаешь.
Это что ж? Остроумие? Нет, дурень,
5 Ничего нет глупей и некрасивей.
Мне не веришь? Спроси хоть Поллиона,
Брата, он и талант отсыпать рад бы,
Чтоб проделки покрыть твои, мальчишка
Знает толк в развлеченьях и остротах.
10 Значит, гендекасиллаб колких триста
Получай иль верни платок сетабский.
Нет, не сам по себе платок мне дорог —
Мнемосины он дар и дружбы доброй.
Он Веранием и Фабуллом прислан
15 Из Иберии дальней мне на память.
Я подарок друзей любить обязан,
Как Веранчика милого с Фабуллом.

13

Хорошо ты откушаешь, Фабулл мой,
Если мил ты богам, на днях со мною,
Только сам принеси с собой получше
Да побольше обед, зови красотку,
5 Да вина захвати и острых шуток!
Если так, хорошо откушать сможешь,
Драгоценный ты мой, а у Катулла
Весь кошель затянуло паутиной.
Но зато от души любовь получишь
10 И подарок ещё, нежней и тоньше:
Ароматную мазь, моей подруге
Подношенье Венер и Купидонов.
Как понюхаешь, вмиг богов попросишь,
Чтоб ты стал целиком, Фабулл мой, носом!

14

Если не был бы ты мне глаз дороже,
Кальв мой милый, тебя за твой гостинец
Ненавидел бы я ватиниански.
Что такого сказал я или сделал,
5 Что поэтов ты шлёшь меня прикончить?
Да накажут того клиента боги,
Кто набрал тебе стольких нечестивцев!
Небывалый подарок! Не иначе,
Это Суллы работа грамотея.
10 Что ж, оно хорошо, премило даже,
Что не зря для него ты потрудился.
Боги! Ужас! Проклятая книжонка!
Ты нарочно её прислал Катуллу,
Чтобы он целый день сидел, как дурень,
15 В Сатурналии, лучший праздник года!
Это так не пройдёт тебе, забавник!
Нет, чуть свет побегу по книжным лавкам,
Там я Цезиев всех и всех Аквинов,
И Суффена куплю — набор всех ядов!
20 И тебе отдарю за муку мукой.
Вы же будьте здоровы, отправляйтесь
Вновь, откуда нелёгкая несла вас,
Язва века, негодные поэты!

15

И себя, и любовь свою, Аврелий,
Поручаю тебе. Прошу о малом:
Если сам ты когда-нибудь пленялся
Чем-нибудь незапятнанным и чистым, —
5 Соблюди моего юнца невинность!
Говорю не о черни, опасаюсь
Я не тех, что на форуме толкутся,
Где у каждого есть свои заботы, —
Нет, тебя я боюсь, мне хрен твой страшен,
10 И дурным, и хорошим, всем опасный.
В ход пускай его, где и как захочешь,
Только выглянет он, готовый к бою,
Лишь юнца моего не тронь — смиренна
Эта просьба. Но если дурь больная
15 До того доведёт тебя, негодный,
Что посмеешь на нас закинуть сети, —
Ой! Постигнет тебя презлая участь:
Раскорячут тебя, и без помехи
Хрен воткнётся в тебя и ёрш вопьётся.

16

Вот ужо я вас
Мерзкий Фурий с Аврелием беспутным!
Вы, читая мои стишки, решили
По игривости их, что я развратен?
5 Целомудренным быть благочестивый
Сам лишь должен поэт, стихи — нимало.
У стихов лишь тогда и соль и прелесть,
Коль щекочут они, бесстыдны в меру,
И легко довести до зуда могут, —
10 Не ребят, говорю, но и брадатых,
Тех, которым не в мочь и ляжкой двигать.
Из-за тысячи тысяч поцелуев
Перестали меня считать мужчиной?
Вот ужо я вас

17

О Колония, хочешь ты на мосту своём длинном
Порезвиться и поплясать, да боишься решиться:
Стар мостишко, столбами слаб, да и строен из дряни,
Бедный рухнет того гляди в тину кверху ногами.
5 Пусть же мост, как желаешь ты, ветхий сменится крепким
И окажется даже впрок для священных плясаний.
Я, Колония, между тем, всласть хочу насмеяться:
Есть у нас гражданин один — вот кого бы охотно
Я с моста твоего швырнул с головой и ногами;
10 Только там, непременно там, где болотина шире,
Где зловонная гуще грязь и бездоннее тина.
Больно он не остёр умом, понимает не больше,
Чем в дрожащих руках отца годовалый младенец.
А у глупого есть жена в лучшем возрасте жизни,
15 Избалованней и нежней, чем козлёнок молочный:
Вот за ней бы и глаз да глаз, как за спелою гроздью,
А ему-то и дела нет, пусть гуляет, как хочет,
Он лежит, не подымется, как в канаве ольшина,
Чей у корня подрублен ствол топором лигурийца,
20 И не чувствует, есть жена или всё уж пропало.
Точно так же и мой чурбан: спит — не слышит, не видит,
И не знает, кто сам он есть, и живёт он, иль мёртвый.
Вот его и хотел бы я с вашей сбросить мостины —
Тут, авось, уж встряхнётся он, как хлебнёт из болота
25 И оставит в густой грязи непробудную спячку,
Как во вмятине вязкой мул оставляет подкову.

21

Ты, о всех голодов отец, Аврелий,
Тех, что были уже и есть поныне,
И которые впредь нам угрожают,
Вздумал ты обладать моим любимцем,
5 И притом на виду: везде мы вместе,
Льнёшь к нему и забавам всяким учишь.
Тщетно. Сколько ни строй мне всяких козней,
Всё же первый тебя я обмараю.
Если будете вы блудить, наевшись,
10 Я, пожалуй, стерплю. Но вдруг — о горе! —
Будешь голодом ты морить мальчишку?
Это дело ты брось, пока прилично,
Или бросишь, когда замаран будешь.

22

Суффен, которого ты знаешь, Вар, близко, —
Прелестный человек: умён, остёр, вежлив.
Но он же и стихов насочинял бездну:
В день выдаёт по десять тысяч строк с лишним.
5 И не на палимпсесте он стихи пишет,
Как водится, — папирус у него царский,
На новых палках, шнур и переплёт — красны,
Свинцом линован свиток и оттерт пемзой.
Но почитай стихи… и где ж Суффен прежний?
10 Из них глядит пастух иль землекоп серый,
И до чего же страшный, не узнать вовсе.
Так, значит, тот, кого мы шутником звали
И тёртым остряком, или ещё хуже, —
На деле груб, грубее мужичья, только
15 Своих стихов коснётся. Для него слаще
Минуты нет, когда стихи писать сядет.
Как он любуется собой и как счастлив!
Но все мы слабы: нет ведь никого, в ком бы
Не обнаружился Суффен, хотя б в малом.
20 Так суждено, у каждого своя слабость.
Никто не видит сам, что за спиной носит.

23

Фурий, раб за тобой ларца не носит,
Нет клопов, пауков, тепла в жаровне,
Есть родитель зато с женой, чьи зубы
Даже камень, и то глодать готовы.
5 Ты с подобным отцом и с этой чуркой,
То есть мачехой, жить отлично можешь.
Что ж тут дивного? — все вы трое здравы,
И желудок варит, и не дрожите,
Что ваш дом погорит иль рухнет за ночь;
10 Не грозит вам злодей, вам яд не страшен,
Ни иная беда, каких немало.
Тело ссохлось у вас, как роговое,
Иль, вернее, любого рога твёрже
От жары и от стуж, — к тому же голод!
15 Не на зависть ли всем такая доля?
Не потеете, не течёт из носа,
И слюна не бежит, и нет мокроты.
Но о том я скажу, что поопрятней,
Что любой солоницы зад твой чище:
20 За год десять лишь раз на низ ты ходишь,
Да и какаешь ты бобом да галькой.
Если ж их растирать начнёшь в ладонях,
Так и пальцев себе не замараешь.
Эту выгоду, Фурий, это счастье
25 Не считай пустяком, не презирай их!
Так каких ещё в долг тебе сто тысяч?
Брось просить: и без этого ты счастлив!

24

Всех Ювенциев цвет, причём не только
Ныне здравствующих, но живших раньше,
Даже тех, кому жить ещё придётся, —
Лучше денег ты сунь сему Мидасу
5 Без раба и ларца, чтоб он не думал
Впредь тебе докучать своей любовью.
«Разве ж он не красив?» — Красив, да только
Ни раба, ни ларца при нём не видно.
Что захочется, делай с ним, но помни:
10 Ни раба, ни ларца при нём не видно.

Распутный Талл, ты, неженка, нежней мозгов гусиных,
Ты, мягче пуха кроличья, иль нитей паутинных,
Дряблее плоти старческой, иль самой мочки уха, —
И ты же, Талл, по части краж неистовее бури,
5 Когда зевакам выпившим смежит богиня веки!
Ты плащ мне возврати, о Талл, украденный тобою,
Платок сетабский, пёстрые, узорные вифинки,
Их напоказ ты выставил, как родовые, дурень!
Ты из когтей их выпусти и мне верни скорее,
10 Не то бока завядшие и дрябленькие руки —
Дождёшься сраму! — жгучая тебе распишет плётка,
И, как корабль, застигнутый жестокой бурей в море,
Тогда ты под рукой моей заскачешь против воли!

26

Фурий, домик твой сельский от всех ветров
Южных, северных, западных, восточных
Загорожен, точней сказать, заложен, —
По оценке, в пятнадцать тысяч двести.
О, ужаснейший ветер и зловредный!

27

Мальчик, распорядись фалерном старым,
Наливай мне вино покрепче в чашу, —
Так Постумия, правя пир, велела,
Пьяных гроздьев сама пьяней налившись.
Ты же прочь уходи, вина погибель,
Ключевая струя, ступай к суровым, —
Здесь несмешанный сок Фиониана.

28

Вы, Пизонова рать, когорта нищих
С лёгкой кладью — одни мешки пустые!
Друг Вераний, и ты, Фабулл мой милый!
Как же сладились вы с мерзавцем вашим?
5 Вдосталь глада и хлада натерпелись?
Знать, вписали расход взамен прихода
На таблички свои? Так я, не смея
Бросить претора, лишь расход итожу.
Меммий, здорово ж ты меня и долго
10 В три погибели гнул и бил дубиной!
Ныне вижу: и вам пришлось не легче,
Так же крепко и гнуты вы и биты.
Вот, ищи себе впредь друзей из знати!
Всех бессмертных молю, чтоб вы пропали,
15 Вы, позорище Ромула и Рема!

29

Кто это в силах видеть, в силах вытерпеть,
Коль не развратник, не игрок, не взяточник?
Всё у Мамурры, чем владела Галлия
Косматая и дальняя Британния.
5 Распутный Ромул, долго ль будешь всё сносить?
А он теперь, надменный, загордившийся,
По всем постелям вдосталь нагуляется
Невинным голубком, самим Адонисом!
Распутный Ромул, долго ль будешь всё сносить?
10 Ты сам развратник, и игрок, и взяточник.
Не с тем ли, полководец ты единственный,
На острове том был, на крайнем, западном,
Чтоб этот ваш блудящий хрен истасканный
По двести и по триста тысяч клал в мошну?
15 Какая щедрость — но с руки не левой ли?
Уже ль ещё он мало проблудил, проел?
Сначала он добро мотал отцовское;
Стал Понт ему второй добычей; третьей же —
Иберия, — то помнит златоносный Таг;
20 А днесь трепещут Галлия с Британией!
Зачем же зло пригрели вы? Что может он?
Лишь прожирать наследства за наследствами?
Не для того ли, в Граде первомощные,
Вы, тесть и зять, всё привели к погибели?

30

Ты забывчив, Альфен, ты изменил верным товарищам,
Не жалеешь того, кто у тебя верным дружочком слыл,
Не колеблешься ты пренебрегать мною, коварнейший!
Разве лживых друзей злые дела льстят небожителям?
5 А тебе всё равно: бросил меня в омуте бедствия!
Что же делать, скажи, ежели нам верить уж некому?
Мне не ты ли внушал, злой человек, чтобы душа моя
Вся любви предалась, словно я мог верности ждать в любви?
Прочь отходишь теперь: ты все слова, ты все дела твои
10 Ветрам дал унести и облакам, по небу реющим.
Ты меня позабыл; но божества — помнят, и помнит всё
Верность, карой грозя. Время придёт — горько раскаешься.

31

Всех полуостровов и островов в царстве
Нептуновом, в озёрных и морских водах
Жемчужина, мой Сирмион! О как рад я,
Как счастлив, что я здесь, что вновь тебя вижу!
5 От финов и вифинов воротясь к дому,
Не верю сам, что предо мной ты вновь, прежний.
О, что отрадней, чем, забот свалив бремя,
С душою облегчённою прийти снова
Усталому от странствий к своему Лару
10 И на давно желанном отдохнуть ложе!
Вот вся награда за труды мои… Здравствуй,
Мой Сирмион, ликуй: хозяин твой — дома!
Ликуйте, озера Лидийского волны!
Все хохочите, сколько в доме есть Смехов!

32

Я прошу, моя радость, Ипсифилла,
Наслажденье моё, моя утеха,
Днём проведать тебя позволь сегодня!
А позволишь — смотри, чтобы не в пору
5 За тобою никто не запер двери,
Да сама никуда уйти не вздумай,
Но меня поджидай и приготовься
Девять кряду со мной сомкнуть объятий.
Если так, разрешай скорей: нет мочи, —
10 Пообедал я, сыт и, лёжа навзничь,

33

Ты, общественных бань ворюга знатный,
О, Вибенний отец с блудягой сыном,
Всех грязнее отец в искусстве гнусном,
Всех прожорливей сын глотает гузном.
Вам бы лучше сбежать куда подальше:
Все тут знают, каков отец грабитель,
А шершавые ягодицы сына
За медяшку и то никто не купит.

34

Мы — Дианой хранимые,
Девы, юноши чистые.
Пойте, юноши чистые,
Пойте, девы, Диану!
5 О Латония, высшего
Дочь Юпитера вышняя,
О рождённая матерью
Под оливой делийской, —
Чтоб владычицей стала ты
10 Гор, лесов густолиственных,
И урочищ таинственных,
И потоков гремящих!
В муках родов глаголема
Ты Люциной-Юноною;
15 Именуешься Тривией,
С чуждым светом Луною!
Бегом месячным меришь ты
Путь годов, и хозяину
Добрым полнишь ты сельский дом
20 Урожаем, богиня.
Под любым из имён святись
И для племени Ромула
Будь опорою доброю,
Как бывала издревле!

35

Ты Цецилию, нежному поэту,
Сотоварищу мне, скажи, папирус,
Чтоб он ехал скорей в Верону, бросив
Новый Ком и Ларийское прибрежье.
5 На досуге он здесь прослушать сможет
То, что друг его (он же мой) надумал.
Если будет умён, он путь — проглотит,
Пусть хоть тысячу раз его подруга
Обвивает ему руками шею
10 И помедлить ещё умильно просит.
Ведь она, коли мне доносят правду,
Обмирает об нем, от страсти гибнет
С той поры, как при ней, ещё не кончив,
«Диндимену» читал свою — тогда-то
15 И зажглось в ней снедающее пламя.
Но сердиться не буду: ты ученей
Даже Музы Сапфо — и впрямь Цецилий
Песнь про матерь богов отлично начал!

36

Срам Волюзия, смрадные «Анналы»,
Выполняйте обет моей подружки!
И Венере святой, и Купидону
Обещала она, что если только
5 К ней вернусь и строчить не буду ямбов,
Писанину дряннейшего поэта
Возложить на алтарь хромого бога,
Чтоб её на дровах он сжёг заклятых, —
Вот надумала что остро и тонко
10 Негодяйка моя богам в угоду!
О, рождённая в море синем, всюду
Чтут, богиня, тебя: святой Идалий,
Урий плоский, Анкона и обильный
Тростьем Книд, Амафунт и Голг и общий
15 Адриатики всей притон Дуррахий, —
Подтверди, что обет уже исполнен,
Ибо он и не груб и не безвкусен.
Вы же смело теперь в огонь ступайте
С деревенщиной всей и всем зловоньем
20 Срам Волюзия, смрадные «Анналы!»

37

Таверна злачная, вы все, кто там в сборе
(Девятый столб от храма близнецов в шапках),
Вы что ж, решили, что у вас одних трости?
Что можете одни всех заиметь женщин,
5 Мужчин же всех за смрадных принимать козлищ?
Ужели, если в ряд сидите вы, дурни,
Будь вас хоть сто, хоть двести, не решусь разом
Всем стам и всем двумстам сидящим в рот вмазать?
Ещё добавьте: весь фасад норы вашей
10 Я вам похабщиной пораспишу всякой,
Раз девушка моя с моих колен встала,
Которую любил я крепче всех в мире,
Из-за которой я такие вёл битвы, —
И нынче села, богачи и знать, с вами,
15 И любите её наперебой все вы,
Вы, голытьба, срамцы, хлыщи с глухих улиц.
А больше всех — Эгнатий, волосач первый,
Из кроличьего края, кельтибер кровный;
Густая борода — твоя, болван, слава
20 И зубы — по-иберски их мочой чистишь!

38

Плохо стало Катуллу, Корнифиций,
Плохо, небом клянусь, и тяжко стало.
Что ни день, что ни час, всё хуже, хуже.
Но утешил ли ты его хоть словом?
А ведь это легко и так немного!
Я сержусь на тебя — ну где же дружба?
Но я всё-таки жду двух-трёх словечек,
Пусть печальнее плачей Симонида.

39

Эгнатий, красотой кичась зубов белых,
Всегда смеётся, всюду. На суде, скажем,
Защитник уж успел людей вогнать в слёзы —
А он смеётся. Или — над костром сына
5 Единственного мать, осиротев, плачет, —
А он смеётся. Всюду и над всем, скалясь,
Смеётся! У него такая дурь сроду:
По мне, он невоспитан и с дурным вкусом.
Послушай же меня, Эгнатий друг: будь ты
10 Из Рима, Тибура иль из Сабин родом,
Будь бережливый умбр или этруск тучный,
Иль чёрный и зубастый ланувин, будь ты
Хоть транспаданец (и своих задел кстати!)
Иль из иных краёв, где зубы все чистят,
15 Ты попусту смеяться перестань всё же:
Нет в мире ничего глупей, чем смех глупый.
Но ты ведь кельтибер, а кельтибер каждый
Полощет зубы тем, что наструил за ночь,
И докрасна при этом трёт себе дёсны.
20 Чем, стало быть, ясней блестят его зубы,
Тем, значит, больше он своей мочи выпил!

40

Что за злобный порыв, бедняга Равид,
Мчит тебя на мои кидаться ямбы?
Иль внушает тебе, не в пору призван,
Некий бог между нас затеять ссору?
Иль у всех на устах ты быть желаешь?
Но зачем? Иль любой ты ищешь славы?
Что ж, надолго останешься ославлен,
Если вздумал любить моих любовниц!

41

Амеана, защупанная всеми,
Десять тысяч сполна с меня взыскует —
Да, та самая, с неказистым носом,
Лихоимца формийского подружка.
Вы, родные, на ком об ней забота, —
И друзей, и врачей скорей зовите!
Впрямь девица больна. Но не гадайте,
Чем больна: родилась умалишённой.

42

Эй вы, гендекасиллабы, скорее!
Сколько б ни было вас — ко мне спешите!
Иль играется мной дурная шлюха,
Что табличек вернуть не хочет ваших.
5 Ждёт, как вы это стерпите. Скорее!
Ну, за ней, по следам! И не отстанем!
— Но какая ж из них? — Вон та, что нагло
Выступает, с натянутой улыбкой,
Словно галльский кобель, оскалив зубы.
10 Обступите её, не отставайте:
«Дрянь вонючая, отдавай таблички!
Отдавай, дрянь вонючая, таблички!»
Не смутилась ничуть? Бардак ходячий,
Или хуже ещё, коль то возможно!
15 Видно, мало ей этого; но всё же
Мы железную морду в краску вгоним!
Так кричите опять, кричите громче:
«Дрянь вонючая, отдавай таблички!
Отдавай, дрянь вонючая, таблички!»
20 Вновь не вышло — её ничем не тронешь.
Знать, придётся сменить и смысл, и форму,
Коль желаете вы достичь успеха:
«О чистейшая, отдавай таблички!»

43

Здравствуй, дева, чей нос отнюдь не носик,
Некрасива нога, глаза не чёрны,
Не изящна рука, не сухи губы,
Да и говор нимало не изыскан,
Лихоимца формийского подружка!
И в провинции ты слывёшь прекрасной?
И тебя с моей Лесбией равняют?
О не смыслящий век! о век не тонкий!

44

Сабинская ль, Тибурская ль моя мыза —
Сабинская для тех, кто уколоть любит,
Тибурская ж для тех, кто мне польстить хочет,
Сабинская ль, Тибурская ль она, славно
5 Я за городом здесь живу в моей вилле
И даже выгнал из груди лихой кашель,
В котором мой желудок виноват, ибо
На днях объелся я роскошных блюд всяких
У Сестия, когда читал тех яств ради
10 Писанье против Анция, тугой свиток,
Напитанный отравой и чумой злобы.
Меня трепал озноб и частый бил кашель,
Пока я не бежал сюда под кров мирный
Крапивой и покоем исцелять хвори.
15 Я вновь здоров — спасибо же тебе, вилла,
За то, что ты к грехам моим была доброй.
А ежели опять свой мерзкий хлам Сестий
Пришлёт мне с приглашением, — приму, что же,
Но пусть он насморк с кашлем сам теперь схватит,
20 Пусть у него, не у меня, стучат зубы
За то, что кормит, обязав прочесть гадость.

45

Акму нежно обняв, свою подругу,
«Акма, радость моя! — сказал Септимий. —
Если я не люблю тебя безумно
И любить не готов за годом годы,
5 Как на свете никто любить не в силах,
Пусть в Ливийских песках или на Инде
Встречу льва с побелевшими глазами!»
И Амур, до тех пор чихавший влево,
Тут же вправо чихнул в знак одобренья.
10 Акма, к другу слегка склонив головку
И пурпуровым ртом касаясь сладко
Томных юноши глаз, от страсти пьяных,
«Жизнь моя! — говорит. — Септимий милый!
Пусть нам будет Амур один владыкой!
15 Верь, сильней твоего, сильней и жарче
В каждой жилке моей пылает пламя!»
Вновь услышал Амур и не налево,
А направо чихнул в знак одобренья.
Так, дорогу начав с благой приметы,
20 Оба любят они, любимы оба.
Акма другу одна милей на свете
Всех сирийских богатств и всех британских.
И Септимий один у верной Акмы,
В нём блаженство её и все желанья.
25 Кто счастливей бывал, какой влюблённый?
Кто Венеру знавал благоприятней?

46

Снова тёплые дни весна приносит,
Равноденствия смолкли непогоды
С дуновением ласковым Зефира.
Так простись же, Катулл, с фригийским краем,
5 С изобильем полей Никеи знойной:
К знаменитым летим азийским градам!
Чуя странствия, вновь душа трепещет,
Для весёлых трудов окрепли ноги.
Расставаться пора, прощайте, други!
10 Те, кто вдаль уходил из дома вместе,
Возвращаются врозь дорогой разной.

47

Порк и Сократион, Пизона руки,
Обе левые! — глад и язва мира!
Неужели Веранчику с Фабуллом
Вас двоих предпочёл Приап тот гнусный?
За роскошный вы пир с утра садитесь,
Наслаждаетесь всячески, мои же
Дорогие дружки на перекрёстке
Ждут, когда ж пригласят и их откушать.

48

Очи сладостные твои, Ювенций,
Если б только лобзать мне дали вдосталь,
Триста тысяч я раз их целовал бы.
Никогда я себя не счёл бы сытым,
Если б даже тесней колосьев тощих
Поднялась поцелуев наших нива.

49

Самый Ромула внук красноречивый,
Всех, кто жил и живёт, ещё, Марк Туллий,
И премногих, что жить в грядущем будут,
Благодарность тебе с поклоном низким
Шлёт Катулл, изо всех поэтов худший,
Точно так изо всех поэтов худший,
Как из всех ты патронов самый лучший.

50

На досуге вчера, Лициний, долго
На табличках моих мы забавлялись,
Как утончённым людям подобает,
Оба в несколько строк стихи писали,
5 Изощрялись то в том, то в этом метре,
На вино и на шутки отвечая.
Я вернулся домой, твоим, Лициний,
Остроумьем зажжён и тонкой речью,
Так, что, бедный, к еде не прикасался,
10 Даже глаз не сомкнул мне сон спокойно:
Весь я словно горел, всю ночь в постели
Провертелся, скорей бы дня дождаться,
Чтоб с тобой говорить, чтоб быть нам вместе.
А потом, когда телом истомлённым
15 На кровати лежал я полумёртвый,
Это, милый, тебе сложил посланье;
Из него о моих узнаешь муках.
Так не будь гордецом и эту просьбу
Ты уважь, на неё не плюнь, мой милый,
20 Немесида тебя не покарала б, —
Берегись ей вредить: грозна богиня!

51

Тот с богами, кажется мне, стал равен,
Тот богов превыше, коль то возможно,
Кто сидит напротив тебя и часто
Видит и слышит,
5 Как смеёшься сладко, — а я, несчастный,
Всех лишаюсь чувств оттого, что тотчас,
Лесбия, едва лишь тебя увижу, —
Голос теряю,
Мой язык немеет, по членам беглый
10 Заструился пламень, в ушах заглохших
Звон стоит и шум, и глаза двойною
Ночью затмились.
Праздность, мой Катулл, для тебя зловредна,
Праздности ты рад, от восторга бредишь;
15 Праздность в прошлом много царей и славных
Градов сгубила.

52

Ну что ж? Ещё ли медлишь умирать, Катулл?
Зобатый Ноний восседает в курии;
Ватиний без стыда клянётся консульством;

53

И смеялся же я на днях в собранье:
Там мой Кальв с удивительным искусством
Все ватиниевы грехи представил,
И в восторге, всплеснув руками, кто-то
Вдруг вскричал: — «Ну и шиш, каков оратор!»

54

Голова у Отона с черепочек;
Ляжки моет Герей, но по-мужицки;
Воздух портит Либон при всех неслышно, —
Ты и сам бы от них отворотился,
И Суффиций, в котле варёный дважды,
Будешь вновь на мои сердиться ямбы
Недостойные, первый полководец?

Умоляю: коль тебе не трудно,
Мне откройся, в какой ты тьме таишься.
Я искал тебя на Малом Поле,
В Цирке был, во всех был книжных лавках,
5 Заходил к Юпитеру в храм священный,
И Помпеево гульбище обегал,
Там ко всем подходил девицам всяким,
Тем, конечно, кто был лицом получше,
Стал кричать, приставать к ним: «Эй, отдайте
10 Мне Камерия, скверные девчонки!»
А одна приоткрыла грудь, сказала:
«Тут он, в розовых спрятался сосочках».
13 Да, искать тебя — подвиг Геркулеса!

58b

Если б стал я похож на стража Крита,
Как Пегас носился бы, стал Ладом,
Или же Персеем крылоногим,
Иль конём белоснежным биги Реса,
5 Всех прибавь летучих, оперённых,
Ветры все призови с их быстрым лётом,
И свяжи и отдай их мне, Камерий, —
Всё ж до мозга костей я был бы выжат,
Телом всем и всем нутром измаян, —
10 Так тебя я разыскивал, мой милый!

55

13 Ну чего ж ты молчишь так горделиво?
Лучше впредь сообщай, где пропадаешь.
15 Выходи же смелей, не бойся света!
Иль застрял у красоток белотелых?
Если будешь молчать, зажавши губы,
Лучший ты из даров любви упустишь, —
Радует Венеру говорливость.
20 Впрочем, губ не разжимай, коль хочешь,
Лишь бы вашей любви я был участник.

56

Презабавная вещь, занятный случай!
Он вполне твоего достоин слуха,
Так посмейся, Катон, вослед Катуллу:
В самом деле, такой забавный случай!
Я мальчишку накрыл: молотит, вижу,
Девку. Я — да простит Диона! — тут же
Твёрдой палкой своей закончил дело.

57

Славно два подлеца развратных спелись, —
Хлыщ Мамурра и любострастник Цезарь!
Что ж дивиться? Обоих тоги в пятнах —
Тот в столичной грязи, а тот в формийской.
5 Пятна накрепко въелись, их не смоешь.
Хворь одна у двоих: они — двояшки.
Спят в постельке одной. Учены оба!
В каждом поровну тать и соблазнитель.
На девчонок идут единым строем.
10 Славно два подлеца развратных спелись!

58

Целий, Лесбия наша, Лесбия эта,
Эта Лесбия, что была Катуллом
Больше близких, сильней себя любима,
Нынче по тупикам и перекрёсткам
Знаменитых лущит потомков Рема!

59

Бононка Руфа своему сынку Руфу
И мать и зараз; Менений ей мужем,
Она ж сынку ворует снедь с костров смертных:
Едва лишь с дров исчез какой-нибудь хлебец,
Сжигальщик меченый её при всех лупит.

60

В горах либийских принесён ты был львицей,
Иль Скиллой ты рождён, чей лает низ чрева,
И так душа твоя черна, что ты в силах
Без содрогания пренебрегать воплем
Отчаявшегося? Нет у тебя сердца!

61

О, холма Геликонского
Житель, племя Урании!
Ты, что нежную к мужу мчишь
Деву, о Гименей! Ио
5 Гименею, Гимену!

Ты чело увенчай венком
Майорана душистого,
Весел, в брачном иди плаще,
Белоснежные ноги сжав
10 Яркой обувью жёлтой!

Привлечённый весёлым днём,
Звонким голосом брачные
Песни пой! Ударяй ногой
Оземь и потрясай в руке
15 Смольный свадебный факел!

Ныне с Манлием Виния
(И к фригийцу-судье сама
Не прекрасней Киприда шла!)
В брак вступает при знаменье
20 Добром добрая дева,

Что взросла, как азийский мирт,
Весь цветами осыпанный, —
Хоры лёгкие нимф лесных
Для утехи своей его
25 Влагой росной питают.

Так иди же, иди сюда!
Брось утёсы Феспийские
И пещеры Аонии,
Где прохладная льётся вниз
30 Нимфа к ним Аганиппа.

В новый дом госпожу введи,
К мужу страстью горящую,
Оплети ей любовью дух,
Как блуждающий вкруг ствола
35 Плющ по дереву вьётся.

Вы же, девы невинные,
Чей уже приближается
День такой же, начните в лад,
Пойте: «О Гименей! Ио
40 Гименею, Гимену!»

Чтобы шёл к нам охотнее,
Слыша, как его славят здесь,
Свой священный исполнить долг,
Вождь Венеры благой, благих
45 Уз любви сочетатель.

Бог какой на устах всегда
У любимых и любящих?
Кто из вышних людьми почтён
Боле? О Гименей! Ио
50 Гименею, Гимену!

Дряхлый кличет тебя отец
К детям, девушки в честь твою
Поясок развязать спешат,
Жадно, в трепете, юный муж
55 Гимнам внемлет Гимена!

В руки ярому юноше
Ты цветущую девушку
Отдаёшь с материнского
Лона. О Гименей! Ио
60 Гименею, Гимену!

Без тебя наслаждения,
С доброй славой согласного,
Дать не может Любовь — но даст,
Коль захочешь! Какой же бог
65 С этим богом сравнится?

Дом не даст без тебя детей,
И не сможет уже отец
Обеспечить свой род — но даст,
Коль захочешь! Какой же бог
70 С этим богом сравнится?

Без обрядов твоих святых
Не дала бы защитников
Для окраин страна — но даст,
Коль захочешь! Какой же бог
75 С этим богом сравнится?

Так снимите ж с дверей засов
Перед девою! Факелы,
Видишь, кудри блестящие
Разметали? Но медлит стыд…
80

Не поборет стыда и льёт
85 Слёзы: время идти ей.
Перестань же ты плакать, Ав-
рункулея, и страх откинь:
Ведь прекраснее женщины
Завтра светлый не встретит день,
90 Вставший из океана.

У владельца богатого
В пёстром вешнем саду такой
Гиацинта встаёт цветок!
Но ты медлишь… Уходит день, —
95 Выходи, молодая!

Выходи, молодая, раз
Ты согласна, послушайся!
Видишь, брачные факелы
Треплют кудри златистые?
100 Выходи, молодая!

Твой супруг, легкомысленно
Любодейству предавшися,
Чувству низкому следуя,
Не захочет лежать вдали
105 От грудей твоих нежных.

Нет, как гибкая льнёт лоза
К близ растущему дереву,
Так к объятьям твоим и он
Будет льнуть. Но уходит день, —
110 Выходи, молодая!

О, постель, что для каждого…

115 Белой ножкою ложа.

Сколько ныне супруга ждёт
Новых радостей! Сколько их
Ночью ль тёмной, средь бела ль дня
Вкусит он! Но уходит день, —
120 Выходи, молодая!

Взвейте, мальчики, факелы!
Брачный, вижу я, плащ грядёт!
Выступайте и пойте в лад:
«О Гимен, Гименей! Ио
125 Гименею, Гимену!»

Фесценнинские шутки пусть
Раздаются — чего ж молчать?
И орехов пусть мальчикам
Даст наложник, — утратил он
130 Ныне страсть господина!

Дай же, дай же орехов им
Ты, дружок нерадивый! Сам
Наигрался орехами!
Послужи-ка Таласию!
135 Сыпь, наложник, орехов!

Ты вчера ещё был безус
И селянками брезговал, —
А уже брадобрей тебя
Бреет! Бедный же, бедный ты.
140 Сыпь, наложник, орехов!

Скажешь ты, раздушенный муж:
Нелегко отвыкать тебе
От безусых? — да срок пришёл!
О Гимен, Гименей! Ио
145 Гименею, Гимену!

Знаем: лишь разрешённое
Ты изведал. Но нет, не то
Подобает женатому!
О Гимен, Гименей! Ио
150 Гименею, Гимену!

Ты ж, супруга, коль просит муж,
Берегись, не отказывай,
Чтоб не шёл он других просить!
О Гимен, Гименей! Ио
155 Гименею, Гимену!

Вот как счастлив и как богат
Перед тобою супруга дом.
Будет он навсегда твоим, —
О Гимен, Гименея! Ио
160 Гименею, Гимену!

До тех пор, пока белая
Старость все не сведёт концы,
Головою седой тряся.
О Гимен, Гименей! Ио
165 Гименею, Гимену!

С добрым знаменьем чрез порог
Золотой перейди стопой
Под лоснящейся притолкой!
О Гимен, Гименей! Ио
170 Гименею, Гимену!

Посмотри же: внутри супруг
Лёг на ложе пурпурное,
Весь к тебе устремился он.
О Гимен, Гименей! Ио
175 Гименею, Гимену!

Нет, не менее, чем в твоём,
Тайно в сердце его горит
Пламя — глубже горит оно!
О Гимен, Гименей! Ио
180 Гименею, Гимену!

Ручку тонкую девушки
Бросьте, мальчики-спутники!
К ложу мужнину пусть идёт!
О Гимен, Гименей! Ио
185 Гименею, Гимену!

Вы же, добрые женщины,
Старикам своим верные,
Уложите вы девушку!
О Гимен, Гименей! Ио
190 Гименею, Гимену!

Время! Можешь идти, супруг!
В спальню мужа взошла жена!
Молодое цветёт лицо,
Словно белая лилия,
195 Словно мак огнецветный.

Но, супруг (мне свидетели
Боги в том), ты не менее
Сам прекрасен, Венерою
Не забыт… Но уходит день…
200 Так не медли же боле!

И не долго промедлил ты —
Вот идёшь! Да поможет вам
Всеблагая Венера. Ты
Взял открыто желанное
205 И любви не скрываешь.

Тот песка африканского
Иль сверкающих звёзд ночных
Подсчитает вперёд число,
Кто захочет исчислить игр
210 Ваших тысячи тысяч!

Так играйте ж и вскорости
Принесите детей: нельзя,
Чтоб остался столь древний род
Без потомства. Всё тот же, пусть
215 Возрождается вечно!

Вскоре маленький пусть Торкват
Потянувшись ручонками
С лона матери, радостно
Засмеётся родителю,
220 Ротик приоткрывая.

Пусть с родителем, с Манлием,
Будь схож: из незнающих
Пусть любой узнает его.
Пусть стыдливость и матери
225 На лице его будет.

Пусть от матери доброй честь
Так же сыну достанется,
Как от матери, лучшей всех,
Пенелопы, обрёл навек
230 Телемах свою славу.

Дверь закройте, о девушки!
Будет праздновать. Добрая,
Ты счастливой живи, чета,
Принося постоянные
235 Жертвы юности бодрой!

62

Юноши

Юноши! Веспер взошёл. Подымайтесь! Веспер с Олимпа,
Жданный нами давно, наконец свой факел возносит.
Стало быть, время вставать, отходить от столов изобильных.
Скоро невеста придёт, и славить начнут Гименея.
5 К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Девушки

Юношей видите ль вы, подружки? Вставайте навстречу!
Правда, вечерней звезды показался огонь из-за Эты.
Значит, время пришло, — поспешно юноши встали.
Смело встали, сейчас запоют: нужна им победа!
10 К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Юноши

Други, победная ветвь не легко нам достанется ныне:
Девушки молча стоят, задумавшись, припоминают.
Припоминают не зря, достойное что-то готовят.
Дивно ли, если они так в мысли свои углубились?
15 Мы же — и слух не настроен у нас, и рассеяны мысли.
Нас победят поделом: победа усердие любит.
Медлить поздно, пора! Берегитесь, внимательны будьте!
Девушки скоро начнут, и нам отвечать им придётся!
К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Девушки

20 Веспер! Жесточе тебя несётся ли в небе светило?
Можешь девушку ты из объятий матери вырвать,
Вырвать у матери вдруг ты можешь смущённую дочку,
Чистую деву отдать горящему юноше можешь.
Так ли жестоко и враг ведёт себя в граде пленённом?
25 К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Юноши

Веспер! Какая звезда возвещает нам большее счастье?
Брачные светом своим ты смертных скрепляешь союзы, —
Что порешили мужи, порешили родители раньше.
Но сочетают союз не прежде, чем ты загоришься.
30 В радостный час что желанней тебя даруют нам боги?
К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Девушки

Веспер жестокий от нас одну отторгнул, подруги…
Ибо с приходом твоим всечасно бодрствует стража…

Юноши

Ночью скрывается тать, но сам ты его обличаешь,
35 Лишь под названьем другим с востока появишься, Веспер.
Плачутся девушки пусть и притворно тебя упрекают, —
В чём упрекают тебя, не жаждут ли девушки тайно?
К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Девушки

Скромно незримый цветок за садовой взрастает оградой.
40 Он неизвестен стадам, не бывал он плугом встревожен;
Нежат его ветерки, и росы питают и солнце,
Юношам многим он люб, он люб и девушкам многим.
Но лишь завянет цветок, подрезанный тоненьким ногтем,
Юношам он уж не люб, и девушкам боле не люб он.
45 Девушка так же: доколь не тронута, все её любят.
Но лишь невинности цвет осквернённое тело утратит,
Юношей больше она не влечёт, не мила и подругам.
К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Юноши

Если на поле пустом родится лоза одиноко,
50 Сил не имея расти, наливать созревшие гроздья,
Юное тело своё сгибая под собственным весом,
Так что верхушка её до самых корней ниспадает,
Ни садовод, ни пастух о лозе не заботится дикой.
Но коль случайно сплелась она с покровителем-вязом,
55 И садовод и пастух о лозе заботиться станут.
Девушка так же, храня своё девство, стареет бесплодно.
Но если в брак она вступит, когда подойдёт её время,
Мужу дороже она и меньше родителям в тягость.

Перед супругом таким теперь не упорствуй, невеста!
60 Ты не упорствуй пред тем, кому тебя отдал родитель,
Сам твой родитель и мать — во всём их слушаться надо.
Девственность вся ли твоя? В ней есть и родителей доля:
Третья часть у отца, и также у матери третья,
Третья лишь часть у тебя! Так против двоих не упорствуй,
65 Коль над тобою права с приданым отдали зятю.
К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

63

Чрез моря промчался Аттис на бегущем быстро чёлне
И едва фригийский берег торопливой тронул стопой,
Лишь вошёл он в дебрь богини, в глубь лесной святыни проник, —
Он во власти тёмной страсти здравый разум свой потеряв,
5 Сам свои мужские грузы напрочь острым срезал кремнём.
И тотчас узрев, что тело без мужских осталось примет,
И что рядом твердь земная свежей кровью окроплена,
Белоснежными руками Аттис вмиг схватила тимпан,
Твой тимпан, о мать Кибела, посвящений тайных глагол,
10 И девичьим пятиперстьем в бычью кожу стала греметь,
И ко спутникам взывая, так запела, вострепетав:
— «Вверх неситесь, мчитесь, галлы, в лес Кибелы, в горную высь,
О, владычной Диндимены разблуждавшиеся стада!
Вы, что новых мест взыскуя, вдаль изгнанницами ушли,
15 И за мной пустились следом и меня признали вождём,
Хищность моря испытали и свирепость бурных пучин,
Вы, что пол свой изменили, столь Венера мерзостна вам,
Бегом быстрым и плутаньем взвеселите дух госпожи!
Нам теперь коснеть не время, все за мной, за мною скорей —
20 Во фригийский дом богини, под её фригийскую сень,
Где звенит кимвалов голос, где ревут тимпаны в ответ,
Где игрец фригийский громко дует в загнутую дуду,
Где плющем увиты станы изгибающихся менад,
Где о таинствах священных вдаль гласит неистовый вой,
25 Где вослед богине рыщет без пути блуждающий сонм!
Нет иной для нас дороги. В путь скорее! Ног не жалеть!»
Так едва пропела Аттис, новоявленная жена, —
Обуянный отвечает хор трепещущим языком,
Уж тимпан грохочет лёгкий, уж бряцает полый кимвал.
30 И на верх зелёной Иды мчится хор поспешной стопой.
Их в безумьи, без оглядки, задыхаясь, Аттис ведёт,
Ввысь и ввысь, гремя тимпаном, их ведёт сквозь тёмную дебрь.
Так без удержу телица буйно мчится прочь от ярма.
За вождём, себя не помня, девы-галлы следом спешат.
35 Но едва примчались девы в дом Кибелы, в самый тайник,
Обессиленные впали без даров церериных в сон,
Их окутало забвенье, взор смежила томная лень,
И в разымчивой дремоте их затих неистовый пыл.

64

Древле корабль из сосны, на хребте Пелиона рождённой,
Плыл, как преданье гласит, по водам текучим Нептуна,
В край, где Фасис течёт, к пределам владыки Эета,
В год, когда юношей цвет, аргосской краса молодёжи,
5 Страстно похитить стремясь Золотое руно из Колхиды,
Быстрой решились кормой взбороздить солёные воды,
Вёсел еловых концом голубую взрывая поверхность.
Им богиня сама, что твердыни блюдёт на высотах
Градов, корабль создала, дуновению ветра покорный,
10 Сосны своею рукой скрепляя для гнутого днища.
Килем впервые тогда прикоснулся корабль к Амфитрите.
Только, взрезая волну, в открытое вышел он море,
И, под веслом закрутясь, побелели, запенились воды,
Из поседевших пучин показались над волнами лица:
15 Нимфы подводные, всплыв, нежданному чуду дивились.
И увидали тогда впервые смертные очи
В ясном свете дневном тела Нереид обнажённых,
Вплоть до упругих сосцов выступавших из пены кипящей.
Тут и к Фетиде Пелей, — так молвят, — зажёгся любовью,
20 Тут и Фетида сама не презрела брака со смертным,
Тут и отец всемогущий вручил Фетиду Пелею.
Вам, о рождённые встарь, в блаженное время былое,
Вам, герои, привет, матерей золотое потомство!
23a Племя богов! Вам дважды привет! Благосклонными будьте!
Часто я в песне своей призывать вас буду, герои!
25 Первым тебя призову, возвеличенный факелом брачным,
Мощный Фессалии столп, Пелей, кому и Юпитер,
Сам родитель богов, уступил любимую деву.
Ты ль не возлюбленный муж прекраснейшей дщери Нерея?
Ты ли не тот, кому уступила внучку Тефия
30 И Океан, что весь круг земной морями объемлет?
Время пришло, и когда желанные дни наступили,

В гости Фессалия вся сошлась к палатам Пелея.
Вот уже царский дворец весёлой полон толпою;
Гости подарки несут, сияют радостью лица;
35 Скирос весь опустел, Темпейские брошены долы,
Пусты Краннона дома, обезлюдели стены Лариссы, —
Все к Фарсалу сошлись, посетили фарсальские сени.
Поле не пашет никто, у быков размягчаются выи,
Не прочищают лозы виноградной кривою мотыгой,
40 Вол перестал сошником наклонным отваливать глыбы;
Не убавляет и нож садовника тени древесной;
Дома покинутый плуг покрывается ржавчиной тёмной.
Царский, однако, дворец на всём протяженье роскошно
Светлым блестит серебром и золотом ярко горящим.
45 Тронов белеется кость, на столах драгоценные чаши
Блещут — ликует дворец в сиянии царских сокровищ.
Посередине дворца — богини брачное ложе,
Всё из индейских клыков, пеленою покрыто пурпурной —
Тканью, ракушек морских пунцовым пропитанной соком.
50 Вытканы были на ней деяния древних героев,
Славные подвиги их она с дивным искусством являла.
Вот Ариадна, одна, с пенношумного берега Дии,
Неукротимый пожар не в силах сдерживать в сердце,
Смотрит, как в море Тесей с кораблями поспешно уходит;
55 Видит — не может сама тому, что видит, поверить:
Что, от обманчивых снов едва пробудясь, на пустынном
Бреге песчаном себя, несчастная, брошенной видит.
Он же, про деву забыв, ударяет вёслами волны,
Бурному ветру свои обещанья вручая пустые!
60 С трав, нанесённых волной, в печали глядит Миноида,
Как изваянье, увы, как вакханка из мрамора. Смотрит,
Смотрит вдаль и плывёт по волнам великих сомнений.
Тонкий восточный убор упал с головы золотистой,
Полупрозрачная ткань не скрывает шею нагую,
65 И уж не вяжет тесьма грудей белоснежнее млека.
Что упадало с неё, с её прекрасного тела,
Всё омывали у ног морские солёные волны.
Но не смотрела она на убор, на влажные платья, —
Дева, надеясь ещё, к тебе лишь, Тесей, устремлялась
70 Сердцем и всею душой и всею — безумная — мыслью.
Ах, несчастливица! Как омрачала ей дух Эрицина
Плачем, не знавшим конца, тревог в ней тернии сея,
С дня того, как Тесей, на мощь свою гордо надеясь,
75 К злобному прибыл царю и увидел гортинские кровли.
Город Кекропа пред тем, подавлен чумой жесточайшей,
Дал, по преданью, обет искупить Андрогея убийство
И посылать Минотавру, как дань, насущную пищу:
Юношей избранных цвет и лучших из дев незамужних.
80 Но, как от бедствий таких необширный измучился город,
Сам своё тело Тесей за свои дорогие Афины
В жертву отдать предпочёл, чтобы впредь уже не было нужды,
Не хороня, хоронить на Крит увозимые жертвы.
Так на лёгком своём корабле, при ветре попутном,
85 Он к горделивым дворцам Миноса надменного прибыл.
Тотчас на гостя глядит желанья исполненным взором
Царская дочь, что жила в объятиях матери нежных,
Средь благовонных пелён своей непорочной постели, —
Миртам подобна она, над струями Эврота возросшим,
90 Или же ярким цветам, под дыханьем весны запестревшим.
Девушка пламенный взор оторвать не успела от гостя,
Как уже чувствует: зной разливается жгучий по телу,
Вглубь, до мозга костей проникает пылающий пламень.
Ты, о безжалостный бог, поражающий сердце безумьем,
95 Мальчик святой, к печалям людским примешавший блаженство!
Ты, о богиня, кому Идалийские рощи подвластны!
О, по каким вы бросали волнам запылавшую деву,
Как заставляли её о русом вздыхать чужеземце!
Как страшилась она, как сердце её замирало,
100 Как от пыланья любви она золота стала бледнее
В час, как Тесей, устремясь с чудовищем буйным сразиться,
Шёл, чтобы встретить конец или славу добыть как награду!
Хоть и напрасно, богам обещая угодные жертвы,
Не позволяла слетать молениям с уст молчаливых,
105 Как необузданный вихрь, что валит дыханием мощным
Дуб, чьи на Тавре крутом под ветром колышутся ветви,
Или же ломит сосну шишконосную с потной корою,
И упадают они, накренясь, исторгнуты с корнем,
Всё, что вокруг, широко своим сокрушая паденьем, —
110 Так и Тесей распластал свирепого, наземь повергнув:
Тщетно воздух пустой полубык бодает рогами!
Тут со славой Тесей обратно идёт невредимый,
Свой неуверенный шаг направляет он ниткою тонкой,
Чтобы, когда Лабиринтом пойдёт, по коварным изгибам,
115 Не заблудиться ему в недоступных для взора покоях.
Но для чего, отступив далеко от замысла песни,
Стану ещё вспоминать, как, родителя дома покинув,
Бросив объятья сестры, объятья матери бедной,
Плакавшей горько о том, что дочь дорогая исчезла,
120 Дева всему предпочла любовные ласки Тесея?
Иль как корабль уносил её к пенному берегу Дии?
Или о том, как супруг с забывчивым сердцем покинул
Вскоре её, когда ещё сон ей сковывал вежды?
Долго она, говорят, кипела душой исступлённой
125 И глубоко из груди исторгала звенящие клики;
То в печали, одна, поднималась на горы крутые,
Острый взор устремив на ширь кипящего моря;
То против трепетных волн бежала в солёную влагу,
Мягкий подол приподняв, обнажив белоснежные ноги.
130 Вот её скорбная речь, последние пени несчастной,
С влажных слетавшие губ, холодевшей слезой орошённых:
«Ты ль, вероломный, меня разлучив с алтарями родными,
Здесь, вероломный Тесей, на прибрежье покинул пустынном?
Иль, обещанья забыв, священною волей бессмертных
135 Ты пренебрёг и домой возвращаешься клятвопреступным?
Или ничто не могло смягчить жестоких решений?
Или в душе у тебя и малости нет милосердья,
Чтобы хоть жалость ко мне почувствовал ты, бессердечный?
Льстивым голосом ты не такие давал мне обеты,
140 И не такие внушал надежды мне, злополучной, —
Радостный брак мне сулил, говорил мне о свадьбе желанной!
Всё понапрасну; мои упованья развеяли ветры!
Женщина пусть ни одна не верит клятвам мужчины
И не надеется пусть, чтоб муж сдержал своё слово.
145 Если, желаньем горя, к чему-либо алчно стремятся,
Клясться готовы они, обещать ничего им не страшно.
Но лишь насытилось в них вожделение жадного сердца,
Слов уж не помнят они, не боятся они вероломства.
Боги! Не я ли тебя из вихря самого смерти
150 Вырвала и потерять скорей не решилась ли брата,
Нежели в миг роковой тебя, обманщик, покинуть!
Вот за какую вину на съеденье зверям и пернатым
Я отдана, и никто мой прах не покроет землёю.
Львица какая тебя родила под скалою пустынной?
155 Море какое, зачав, из бурной пучины извергло?
Сиртами ль ты порождён, Харибдой иль хищною Скиллой?
Так-то ты мне воздаёшь за спасение сладостной жизни?
Если уж были тебе наши брачные узы не милы
Или отца-старика ты суровых укоров боялся,
160 Всё же ты мог бы меня отвезти в вашу дальнюю землю;
Радостно было бы мне служить тебе верной рабою,
Белые ноги твои омывать водою прозрачной
Или на ложе твоё стелить пурпурные ткани.
Но, обезумев, зачем я ветрам, разуменья лишённым,
165 Жалуюсь тщетно? Они, человеческим чуждые чувствам,
Кликам не внемлют моим и дать не могут ответа.
Он уже в море меж тем проплыл половину дороги,
А на пустынной траве и следов человека не видно.
Так и в последний мой час, надо мной издеваясь жестоко,
170 Рок не пошлёт никого мои скорбные выслушать песни.
О всемогущий отец, Юпитер! Когда бы от века
Наших гнозийских брегов не касались Кекроповы кормы,
И никогда, ополчившись в поход на свирепого зверя,
На берег Крита канат вероломный моряк не закинул,
175 Умысел злой утаив под обличием, сладким для взора,
И не вкусил бы, как гость, покоя под нашею кровлей!
Ах! Но куда мне идти? Для погибшей какая надежда?
Вновь ли к Идейским горам устремиться? Но грозного моря
Бездна простёрлась, увы, без края теперь между нами.
180 Помощи ждать от отца, которого бросила я же,
Следом за юношей мчась, обагрённым погибелью брата?
Иль утешенье найду в любви неизменной супруга?
Морем не он ли бежит, выгибая упругие вёсла?
Кровли нет надо мной — лишь берег, лишь остров пустынный…
185 Выхода нет мне: вокруг только волны морские бушуют,
Мне невозможно бежать, мне нет надежды, всё немо,
Всё безотрадно кругом и всё о смерти вещает.
Пусть! Но не раньше мои потускнеют глаза перед смертью,
И не скорее душа истомлённое тело покинет,
190 Чем у богов за обман испрошу правосудной я кары
И хоть в последний свой час узнаю небес справедливость.
Вы, что деянья людей наказуете, мстя, Эвмениды!
Вы, на чьей голове извиваются лютые змеи,
Гневом чей лик искажён, в беспощадном сердце кипящим, —
195 Мчитесь, о, мчитесь сюда, внемлите словам моих жалоб!
Тщетно, злосчастная, их из глубин я души исторгаю,
Сил лишаясь, пылая огнём и слепа от безумья.
Если я вправду скорблю и жалуюсь чистосердечно,
Не потерпите, молю, чтоб рыдала я здесь понапрасну,
200 И, как Тесей вероломно меня одинокую бросил,
Так пусть, богини, себе и своим принесёт он несчастье!»
Только исторгла она призыв свой из груди печальной
И за жестокость его в смятенье о каре взмолилась,
Волю явил повелитель богов — кивнул головою, —
205 Затрепетала земля, всколебались угрюмые воды
Моря, и сонм в небесах мерцающих звёзд содрогнулся.
Разум Тесея меж тем окутался тьмой беспросветной:
Памяти сразу лишась, он все позабыл наставленья,
Те, что в прежние дни неизменно в уме его были:
210 Добрый не поднят был знак, не узнал скорбящий родитель,
Что невредимо Тесей вновь узрел Эрехфейскую пристань.
Передают, что, когда от стен пречистой богини
Сына Эгей отпускал, ветрам его доверяя,
Вот какие, обняв, он юноше дал наставленья:
215 «Сын мой, ты, что один мне долгой жизни желанней,
Ты, возвращённый едва мне в годы старости поздней,
Сын мой, кого принуждён я отдать судьбе неизвестной,
Ныне мой рок и твоя беззаветная доблесть отторгнут
Снова тебя от отца, — а мои ослабелые очи
220 Я не насытил ещё возлюбленным образом сына.
Нет, не в веселье тебя провожу, не с лёгкой душою;
Благоприятной судьбы не дозволю нести тебе знаки.
Нет, сперва из груди я жалоб немало исторгну,
Прахом летучим, землёй свои я посыплю седины,
225 Тёмные я паруса повешу на зыбкую мачту, —
Пусть всю горесть мою, пожар скорбящего сердца,
Парус иберский своей чернотою расскажет унылой.
Если ж пошлёт тебе Та, что в святом обитает Итоне,
Благоволив наш род защищать и престол Эрехфея,
230 Чтобы кровью быка свою обагрил ты десницу,
Пусть в душе у тебя и в памяти будут всечасно
Живы мои наставленья везде и во всякое время:
Только лишь очи твои холмы наши снова завидят,
Скорбные пусть со снастей корабельных опустят полотна,
235 Белые пусть паруса на кручёных поднимут канатах,
Чтобы, завидевши их, познал я великую радость,
Что невредимым тебя мне день возвращает счастливый».
Помнил сначала Тесей отца наставленья, теперь же
Вдруг отлетели они, как тучи, гонимые ветром,
240 С горных слетают вершин, снегами вечно покрытых.
А с крепостной высоты отец устремлялся очами
Вдаль, и туманили взор ему постоянные слёзы.
И лишь завидел вдали из полотнища тёмного парус,
Тотчас с вершины скалы он стремительно бросился в море:
245 Думал отец, что Тесей безжалостным роком погублен.
Так, возвратившись под сень, омрачённую смертью отцовской,
Жестокосердый Тесей испытал не меньшее горе,
Чем Миноиде он сам, забывчивый сердцем, доставил.
Дева в печали меж тем, на корму уходящую глядя,
250 Много мучительных дум питала в душе оскорблённой.
Но уж с другой стороны цветущий Иакх приближался
С хором сатиров, с толпой силенов, на Нисе рождённых, —
Звал он тебя, Ариадна, к тебе зажжённый любовью.
Буйной толпою неслись в опьяненье весёлом вакханки,
255 Вверх запрокинув лицо, «эвоэ!» восклицали протяжно.
Тирсы одни потрясали — листвой перевитые копья,
Те, растерзавши тельца, рассевали кровавые части,
Эти извивами змей опоясали тело, другие
Таинства знаки несли, в плетёных скрыв их кошницах
260 (Лишь посвящённым одним возможно те таинства ведать).
Вскинувши руки, меж тем другие били в тимпаны
Иль заставляли бряцать кимвалы пронзительным звоном;
Роги у многих в устах хрипящий гул издавали,
Страх наводящий напев раздавался из варварских дудок.
265 В изображеньях таких богатая ткань устилала
Брачное ложе, его украшая узорным покровом.
Тут фессалийский народ, насытясь зрелищем этим,
В сторону стал отходить и богам уступать своё место.
Как, дуновеньем своим спокойное море тревожа,
270 Будит зефир поутру набегающий зыбкие волны.
В час, как Аврора встаёт у порога бегущего солнца,
Волны же, тихо сперва гонимые лёгким дыханьем,
Движутся — нежно звучит их ропот, как хохот негромкий, —
Но уже ветер сильней, и множатся больше и больше,
275 И, в отдаленье катясь, багряным отсветом блещут, —
Так покидали дворец из сеней уходящие гости
И по своим разбредались домам походкой нетвёрдой.
После ухода гостей, с вершины сойдя Пелиона,
Первым прибыл Хирон, подарки принёс он лесные:
280 И полевые цветы, и те, что в краю фессалийском
Произрастают средь гор, и те, что в воздухе тёплом
Возле реки рождены плодоносным дыханьем Фавона, —
Все их принёс он, смешав и нескладно связав в плетеницы.
Благоу

65

Правда, что горе моё и тоска постоянная, Ортал,
Мой отвлекают досуг от многомудрых сестёр,
И что не может душа разрешиться благими плодами
Доброжелательных Муз, бурей носима сама, —
5 Срок столь малый прошёл с тех пор, как в пучине забвенья
Бледную брата стопу Леты омыла волна.
В дальней троянской земле на плоском прибрежье Ретея
Брат мой лежит недвижим, отнят у взоров моих.
Если к тебе обращусь, твоих не услышу рассказов,
10 Брат мой, кого я сильней собственной жизни любил,
Видеть не буду тебя, но любить по-прежнему буду,
Песни печальные петь стану о смерти твоей.
Как их в тенистой листве горевавшая Давлия пела,
О беспощадной судьбе Итиса громко стеня.
15 Всё же и в горе тебе я, Ортал, стихи посылаю, —
Их перевёл для тебя, а сочинил Баттиад, —
Так не подумай, чтоб мог я доверить гульливому ветру
Просьбы твои, чтобы мог выронить их из души,
Как выпадает порой из пазухи девушки скромной
20 Яблоко, дар потайной милого сердцу дружка,
Спрятанный скорой рукой в волнистые складки одежды
И позабытый, — меж тем к ней уже мать подошла,
Катится яблоко вниз, а девушка молча поникла,
И на смущённом лице медлит румянец стыда.

66

Тот, кто все рассмотрел огни необъятного мира,
Кто восхождение звёзд и нисхожденье постиг,
Понял, как пламенный блеск затмевается быстрого солнца,
Как в им назначенный срок звёзды уходят с небес,
5 Как с небесных путей к высоким скалам Латмийским
Нежным призывом любовь Тривию сводит тайком, —
Тот же Конон и меня увидал, косу Береники,
Между небесных огней яркий пролившую свет,
Ту, которую всем посвящала бессмертным царица,
10 Стройные руки свои к небу с молитвой воздев,
Тою порою, как царь, осчастливленный браком недавним,
В край ассирийский пошёл, опустошеньем грозя,
Сладостный след сохраняя ещё состязанья ночного,
Битвы, добывшей ему девственных прелестей дань.
15 Разве любовь не мила жене новобрачной? И разве,
В брачный вступая чертог, плача у ложа утех,
Дева не лживой слезой омрачает родителей радость?
Нет, я богами клянусь, — стоны неискренни дев.
В том убедили меня стенанья и пени царицы
20 В час, как на гибельный бой шёл её муж молодой.
Разве ты слёзы лила не о том, что покинуто ложе,
Но лишь о том, что с тобой милый твой брат разлучён?
О, как до мозга костей тебя пронзила тревога,
Бурным волненьем своим всю твою душу объяв!
25 Чувства утратив, ума ты едва не лишилась, а прежде,
Знаю, с детства ещё духом была ты тверда.
Подвиг забыла ли ты, который смутит и храбрейших,
Коим и мужа и трон завоевала себе?
Сколько печальных речей при проводах ты говорила!
30 Боги! Печальной рукой сколько ты вытерла слёз!
Кто из бессмертных тебя изменил? Иль с телом желанным
В долгой разлуке бывать любящим так тяжело?
Кровь проливая быков, чтобы муж твой любимый вернулся,
Ты в этот час и меня всем посвящала богам, —
35 Лишь бы вернуться ему! А он в то время с Египтом
В непродолжительный срок Азию пленную слил.
Сбылись желанья твои — и вот, в исполненье обетов,
Приобщена я как дар к сонму небесных светил.
Я против воли — клянусь тобой и твоей головою! —
40 О, против воли твоё я покидала чело.
Ждёт того должная мзда, кто подобную клятву нарушит!
Правда, — но кто ж устоит против железа, увы?
Сломлен был силой его из холмов высочайший, какие
Видит в полёте своём Фии блистающий сын,
45 В те времена, как, открыв себе новое море, мидяне
Через прорытый Афон двинули варварский флот.
Как устоять волосам, когда всё сокрушает железо?
Боги! Пусть пропадёт племя халибов навек,
С ним же и тот, кто начал искать рудоносные жилы
50 В недрах земли и огнём твёрдость железа смягчать!
Отделены от меня, о судьбе моей плакали сёстры, —
Но в этот миг, бороздя воздух шумящим крылом,
Единородец слетел эфиопа Мемнона — локридской
Конь Арсинои, меня в небо неся на себе.
55 Там он меня поместил на невинное лоно Венеры,
Через эфирную тьму вместе со мной пролетев.
Так Зефирита сама — гречанка, чей дом на прибрежье
Знойном Канопа, — туда древле послала слугу,
Чтобы сиял не один средь небесных огней многоцветных
60 У Ариадны с чела снятый венец золотой,
Но чтобы также и мы, божеству посвящённые пряди
С русой твоей головы, в небе горели меж звёзд.
Влажной была я от слёз, в обитель бессмертных вселяясь,
В час, как богиня меня новой явила звездой.
65 Ныне свирепого Льва я сияньем касаюсь и Девы;
И — Ликаонова дочь — рядом Каллисто со мной.
К западу я устремляюсь, к волнам Океана, и следом,
Долгий в закате своём, сходит за мною Боот.
И хоть меня по ночам стопы попирают бессмертных,
70 Вновь я Тефии седой возвращена поутру.
То, что скажу, ты без гнева прими, о Рамнунтская Дева,
Истину скрыть никакой страх не заставит меня, —
Пусть на меня, возмутясь, обрушат проклятия звёзды, —
Что затаила в душе, всё я открою сейчас:
75 Здесь я не так веселюсь, как скорблю, что пришлось разлучиться,
Да, разлучиться навек мне с головой госпожи.
Где я была лишена умащений в девичестве скромном,
После же свадьбы впила тысячу сразу мастей.
Вы, кого сочетать долженствует свадебный факел!
80 Прежде чем скинуть покров, нежную грудь обнажить,
Юное тело отдать супруга любовным объятьям,
Мне из ониксовых чаш праздничный лейте елей,
Радостно лейте, блюдя целомудренно брачное ложе.
Но если будет жена любодеянья творить,
85 Пусть бесплодная пыль вопьёт её дар злополучный, —
От недостойной жены жертвы принять не хочу.
Так, новобрачные, — пусть и под вашею кровлей всечасно
Вместе с согласьем любовь долгие годы живёт.
Ты же, царица, когда, на небесные глядя созвездья,
90 Будешь Венере дары в праздничный день приносить,
Также и мне удели сирийских часть благовоний,
Не откажи и меня жертвой богатой почтить.
Если бы звёздам упасть! Вновь быть бы мне царской косою —
Хоть бы горел Водолей там, где горит Орион!

67

(Поэт)

Нежному мужу мила, мила и родителю тоже
(Пусть Юпитер тебе много добра ниспошлёт!),
Здравствуй, дверь! Говорят, усердно служила ты Бальбу
В годы, когда ещё дом принадлежал старику.
5 Но, уверяют, потом, когда уж хозяин загнулся,
Не без проклятия ты стала служить молодым.
Не обессудь, расскажи, почему же ты столь изменилась.
Что перестала блюсти верность былую свою!

(Дверь)

Нет (уж, пусть извинит Цецилий, мой новый хозяин),
10 Это вина не моя, как ни судили б о том,
Нет, не скажет никто, что в чём-либо я погрешила.
Видно, такой уж народ: все нападают на дверь!
Ежели кто-либо где неладное что-то приметит,
Сразу набросится: «Дверь, в этом виновница — ты!»

Катулл Гай Валерий

Катулл Гай Валерий

Гай Валерий Катулл — римский поэт (Gaius Valerius Catullus) родился около 87 г. до н.э. в Вероне на севере Италии. Вероятно, его семья отличалась богатством и знатностью, поскольку Юлий Цезарь не раз гостил у отца Катулла.

В ранней молодости Катулл перееезжает в Рим и там, не считая нескольких отлучек, проводит все годы своей недолгой жизни. Молодой провинциал с хорошими связями, он может сделать карьеру на форуме и в суде, однако в Катулле нет практической жилки, и он всецело отдаётся поэзии и любви. Катулл входит в группу молодых поэтов «неотериков» (т.е. «новых поэтов»), усвоивших некоторые элементы техники ученой александрийской поэзии.

По-видимому, Катулл отлично осваивается в столичных литературных и светских кругах, где он вскоре встречается с будущей героиней своих стихотворений – Лесбией. Судя по всему, в жизни ее звали Клодией, она была женой Квинта Цецилия Метелла Целера, консула 60г. до н.э., и сестрой Публия Клодия Пульхра, личного и политического врага Цицерона. Клодия, происходившая из старинного рода, отличалась красотой и ветреностью и воспринимала блестящего молодого поэта Катулла как очередного любовника, но для Катулла она сделалась страстью и мукой на всю жизнь.

Весной 57 до н.э. – Катулл выезжает в Вифинию, где он год томится в свите проконсула Гая Меммия, поэта-дилетанта и не слишком искреннего эпикурейца, которому Лукреций посвятил свою поэму «О природе вещей». Катулл, очевидно, надеется извлечь из этой поездки какую-то материальную выгоду, однако его постигает разочарование, и в двух стихотворениях, написанных по возвращении (10; 28), он резко обличает скупость и неблагородство Меммия.

Весной 56 до н.э. – Катулл покидает Вифинию на приобретенном им небольшом судне и после посещения Родоса, а также, вероятно, некоторых прославленных городов Эгейского моря, возвращается на родину.

55 — 54 гг. до н.э. – к этому периоду относятся наиболее поздние из упоминающихся в его лирике события. Видимо, к этому периоду следует отнести смерть Катулла.

От Катулла остался сборник из 116 стихотворений с посвящением Корнелию Непоту. В начале его помещены мелкие стихотворения, написанные различными лирическими размерами (полиметры), в центре – восемь крупных произведений (два эпиталамия, два эпиллия, перевод из Каллимаха с посвящением Гортензию и две элегии) и в конце – мелкие стихотворения, написанные элегическим дистихом (эпиграммы). Эта композиция не только формальна, полиметры и эпиграммы различаются не только метром, но и стилем: первые написаны с аффектированной непосредственностью, языком, близким к разговорному, вторые – рассчитанно, композиционно уравновешенно, с продуманными метафорами и антитезами.

Эта продуманная отделка каждой лирической мелочи объясняется тем, что для Катулла и его друзей-неотериков они имели программное значение. Они знаменовали их презрение к общественной жизни (делу) и полную поглощенность жизнью личной (досугом). Для общественной жизни у Катулла находится лишь изысканно-грубая брань – обычно по адресу Цезаря, Помпея и их сторонников, которые позорят и губят республику; напротив, в личной жизни, в дружеском быту воспевается каждая мелочь – встречи, пирушки, любовные и денежные удачи и неудачи, превозносятся стихи приятелей и поносятся стихи соперников, каждое проявление дружбы Катулл встречает гиперболическим славословием, а малейший признак неверности – столь же гиперболическими проклятиями. Дружеский кружок заменяет для Катулла государство, на дружеский обиход переносятся понятия общественных добродетелей: доблести, верности, твердости, благочестия. Понятно, какую роль должна была играть в этом замкнутом мирке любовь во всех ее проявлениях: любовь издали, счастье взаимности, забавы возлюбленной, гордость, сомнения, ревность, ссоры и примирения, борьба с собственным чувством, отчаяние, опустошенность.

Учителями «науки страсти нежной» были для Катулла и неотериков эллинистические поэты. Однако при переносе на римскую почву характер их эротики должен был измениться. Положение женщины в римском обществе было более независимым и уважаемым, чем в Греции. Героинями Филета, Мелеагра, Филодема были профессиональные гетеры, героинями римских поэтов стали свободные женщины из общества (подчас даже из высшего сословия, как Клодия-Лесбия Катулла).

Страсть, которая у греческих поэтов изображалась всегда с легкой иронией, как игра, в воинствующем аполитизме римских неотериков приобретает звучание серьезное, торжественное и даже трагическое, так как здесь она освящается всем величием древних добродетелей, ставших из общественных личными: верностью, твердостью и т. д. Любовная измена здесь становится событием, потрясающим до основания всю систему жизненных ценностей. В таком контексте сама любовь приобретает новое качество – возвышенно-духовное. Это открытие духовной любви – величайшее новшество и своеобразие Катулла, выделяющее его из всей античной поэзии и роднящее с поэзией Нового времени: в античности он не имел ни предшественников, ни последователей. Сам язык его стихотворений показывает, с каким трудом рождалось это новое понятие. Античная лексика его не знала: поэт Нового времени обозначил бы физическую любовь словом «желать», а духовную – словом «любить», античный поэт обозначил физическую любовь словом «любить», а для духовной не имел слова, и Катулл мучительно ищет его в сложных перифразах: «союз святой дружбы», «желать добра», «любить, как отец детей». Это раздвоение понятия любви и лежит в основе душевной трагедии Катулла: оно объясняет и его знаменитую антитезу:

И ненавижу ее и люблю. Почему же? – ты спросишь.
Сам я не знаю, но так чувствую я, и томлюсь.
(Ст. 81. Перевод Ф. А. Петровского).

В школе этого не расскажут:  Пещера 穴 Ключевой иероглиф №116
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Изучение языков в домашних условиях