Овидий Сабинянки становятся римлянками (Fast I на латинском языке)

Цитаты на латыни автора

Овидий, «Скорбные элегии» V, 10
Поэт, находясь в ссылке, говорит о своём одиночестве среди людей иного языка.

Овидий, «Скорбные элегии»:
Прожил, поверь, прекрасно, кто прожил свой век незаметно,
Каждый в пределах своей путь остаётся судьбы.

Овидий воспроизводит здесь завет Эпикура «Проживи незаметно».

Возражению против этого жизненного принципа посвящено сочинение Плутарха, начинающееся так: «Да ведь и сам сказавший это не захотел остаться неизвестным: напротив, он высказал это, чтобы проявить себя как выдающегося мыслителя и недобросовестно снискать себе известность призывом к неизвестности», нашедший немало откликов в литературе античности и в литературе нового времени.

Происхождение выражения связано с греческим мифом о богине Амалтее, вскормившей младенца Зевса молоком козы. Коза обломила свой рог о дерево, и Амалтея, наполнив его плодами, поднесла Зевсу. Впоследствии Зевс, низвергнув своего отца, Кроноса, превратил вскормившую его козу в созвездие и ее рог в чудесный «рог изобилия».

Та же мысль высказана у Аристофана («Птицы»): — Умные люди от врагов многому научаются.

Так Овидий («Метаморфозы») характеризует мифический «золотой век» человечества.
По-русски: Молочные реки, кисельные берега.

Овидий, «Скорбные элегии»:
Я, убегавший от дел, для мирных досугов рождённый,
Мнивший, что всякий тяжел силам изнеженным труд
Всё терпеливо сношу.

Овидий говорит о своей жизни в изгнании.

Ср. русск. Пуганая ворона и куста боится.

Первая проповедь воздержания от нечестивого употребления в пищу мяса животных, вложенная в уста философу Пифагору.

Овидий, «Послания с Понта».

Овидий, «Метаморфозы». Поэт изображает внутреннюю борьбу колхидской царевны Медеи, тщетно пытающейся подавить в себе чувство любви к чужеземному пришельцу Ясону, которое побуждает её, предавая свою родину, помочь Ясону добыть золотое руно.

Жемчужины мысли. Крылатые латинские выражения. Часть 2/3

NEC MORTALE SONAT
(ЗВУЧИТ БЕССМЕРТНО)
Латинские крылатые выражения

Amico lectori (Другу-читателю)

Necessitas magistra. — Нужда — наставница (нужда всему научит).

[нэцэсситас магистра] Сравните: «Голь на выдумки хитра», «Станешь лапти плесть, как нечего есть», «Проголодаешься — хлеба достать догадаешься», «Сума да тюрьма дадут ума». Подобная мысль встречается у римского поэта Персия («Сатиры», «Пролог», 10—11): «Учитель искусств — желудок». Из греческих авторов — в комедии Аристофана «Плутос» (532—534), где Бедность, которую хотят изгнать из Эллады (Греции), до-казывает, что именно она, а не бог богатства Плутос (ко всеобщей радости исцелѐнный от слепоты в храме бога врачевания Асклепия и теперь расточающий себя смертным), является подательницей всех благ, заставляя людей заниматься науками и ремеслами.

Nemo omnia potest scire. — Никто не может знать все.

[нэмо омниа потэст сцирэ] Основой послужили слова Горация («Оды», IV, 4, 22), взятые эпиграфом к словарю латинского языка, составленному итальянским филологом Форчеллини: «Невозможно знать все». Сравните: «Нельзя объять необъятное».

Nihil habeo, nihil timeo. — Ничего не имею — ничего не боюсь.

[ниhиль hабэо, ниhиль тимэо] Сравните у Ювенала («Сатиры», X, 22): «Путник, у которого при себе ничего нет, будет петь в присутствии разбойника». Также с пословицей «Богатому не спится, он вора боится ».

Nil sub sole novum. — Нет ничего нового под солнцем.

[ниль суб соле новум] Из Книги Экклезиаста (1, 9), автором которой считается мудрый царь Соломон. Речь о том, что человек не в силах придумать ничего нового, что бы он ни делал, и все происходящее с человеком — не исключительное явление (как ему иногда кажется), а уже было до него и повторится после.

[ноли ноцэрэ!] Главная заповедь врача, известная также в форме «Primum non nocere» [примум нон ноцэрэ] («Прежде всего не навредить»). Сформулирована Гиппократом.

Noli tangere circulos meos! — He трогай мои круги!

[ноли тангэрэ циркулос мэос!] О чем-либо неприкосновенном, не подлежащем изменению, не допускающем вмешательства. В основе — приведенные у историка Валерия Максима («Достопамятные дела и слова», VIII, 7, 7) последние слова греческого математика и механика Архимеда. Взяв Сиракузы (Сицилия) в 212 г. до н.э., римляне даровали ему жизнь, хотя изобретенные ученым машины топили и поджигали их корабли. Но начался грабеж, и римские воины вошли во двор Архимеда и спросили, кто он такой. Ученый изучал чертеж и вместо ответа прикрыл его рукой, сказав: «Не тронь этого»; его убили за неповиновение. Об этом — одна из «Ученых сказок» Феликса Кривина («Архимед»).

Nomen est omen. — Имя — это знамение.

[номэн эст омэн] Иными словами, имя говорит само за себя: что-то сообщает о человеке, предвещает его судьбу. В основе — комедия Плавта «Перс» (IV, 4, 625): продавая своднику девушку по имени Лукрида, однокоренному с латинским lucrum [люкрум] (прибыль), Токсил убеждает его, что такое имя сулит выгодную сделку.

Nomina sunt odiosa. — Имена нежелательны.

[номина сунт одиоза] Призыв говорить по существу, не переходя на личности, не приводить и так известных имен. Основа — совет Цицерона («В защиту Секста Росция Америйца», XVI, 47) не упоминать имен знакомых без их согласия на это.

Non bis in idem. — He дважды за одно.

[нон бис ин идэм] Это значит, что дважды за один проступок не наказывают. Сравните: «С одного вола две шкуры не дерут».

Non curator, qui curat. — He вылечивается тот, кто имеет заботы.

[нон куратур, кви курат] Надпись на термах (общественных банях) в Древнем Риме.

Non est culpa vini, sed culpa bibentis. — Виновато не вино, виноват пьющий.

[нон эст кульпа вини, сэд кульпа бибэнтис] Из двустиший Дионисия Катбна (II, 21).

Non omnis moriar. — Не весь я умру.

[нон омнис мориар] Так Гораций в оде (III, 30, 6), получившей название «Памятник» (см. статью «Exegi monumentum»), говорит о своих стихах, утверждая, что, пока верховный жрец будет восходить на Капитолийский холм, совершая ежегодное молебствие о благе Рима (который римляне, как и мы, называли Вечным городом), будет возрастать и его, Горация, неувядаемая слава. Этот мотив звучит во всех перепевах «Памятника». Например, у Ломоносова («Я знак бессмертия себе воздвигнул…»): «Не вовсе я умру, но смерть оставит // велику часть мою, как жизнь скончаю». Или у Пушкина («Я памят-ник себе воздвиг нерукотворный…»): Мет, весь я не умру — душа в заветной лире // мой прах переживѐт и тленья убежит».

Non progredi est regredi. — He идти вперед значит идти назад.

[нон прогрэди эст рэгрэди]

Non rex est lex, sed lex est rex. — He царь есть закон, а закон есть царь.

[нон рэкс эст лекс, сэд лекс эст рэкс]

Non scholae, sed vitae discimus. — Мы учимся не для школы, а для жизни.

[нон схоле, сэд витэ дисцимус] В основе — упрек Сенеки («Нравственные письма к Луцилию», 106, 12) кабинетным философам, чьи размышления оторваны от реальности, а ум загроможден бесполезной информацией.

Non semper erunt Saturnalia. — He всегда будут Сатурналии (праздники, беззаботные дни).

[нон сэмпэр эрунт сатурналиа] Сравните: «Не все коту Масленица», «Не всѐ с припасом, поживешь и с квасом». Встречается в приписываемом Сенеке сочинении «Апофеоз божественного Клавдия» (12). Сатурналии ежегодно отмечали в декабре (с 494 г. до н.э.), в память о золотом веке (эпохе благоденствия, равенства, мира), когда в области Лаций (где находился Рим), по преданию, царствовал Сатурн, отец Юпитера. Люди веселились на улицах, ходили в гости; останавливались работы, судопроизводство, разработка военных планов. На один день (19 декабря) рабы получали свободу, садились за один стол вместе со своими скромно одетыми господами, которые, к тому же, им прислуживали.

Non sum qualis eram. — Я не тот, каким был прежде.

[нон сум квалис эрам] Постарев, Гораций («Оды», IV, 1, 3) просит
богиню любви Венеру оставить его в покое.

Nosce te ipsum. — Познай самого себя.

[носцэ тэ ипсум] По преданию, эта надпись была начертана на фронтоне знаменитого храма Аполлона в Дельфах (Средняя Греция). Говорили, что однажды семь греческих мудрецов (VI в. до н.э.) собрались близ Дельфийского храма и положили это изречение в основу всей эллинской (греческой) мудрости. Греческий оригинал этой фразы, «gnothi seauton» [гноти сэавтон], приводит Ювенал («Сатиры», XI, 27).

Novus rex, nova lex. — Новый царь — новый закон.

[новус рэкс, нова лекс] Сравните: «Новая метла по-новому метет».

Nulla ars in se versatur. — Ни одно искусство (ни одна наука) не замыкается в себе самом.

[нулла аре ин сэ вэрсатур] Цицерон («О границах добра и зла», V, 6, 16) говорит, что цель каждой науки лежит вне ее: так, врачевание — это наука здоровья.

Nulla calamitas sola. — Беда не [ходит] одна.

[нулла каламитас сола] Сравните: «Пришла беда — отворяй ворота», «Беда семь бед приводит».

Nulla dies sine linea. — Ни дня без строчки.

[нулла диэс синэ линэа] Призыв ежедневно упражняться в своем искусстве; превосходный девиз для художника, писателя, издательства. Источник — рассказ Плиния Старшего («Естественная история, XXXV, 36, 12) об Апеллесе, греческом живописце IV в. до н.э., который каждый день проводил хотя бы одну линию. Сам Плиний, политик и ученый, автор 37-томного энциклопедического труда «Естественная история» («История природы»), где приведены около 20 000 фактов (от математики до искусствоведения) и использованы сведения из сочинений почти 400 авторов, всю жизнь следовал этому правилу Апеллеса, что стало основой для двустишия: «По завету старца Плиния,// Nulla dies sine linea».

Nulla salus bello. — Нет блага в войне.

[нулла салюс бэлло] В «Энеиде» Вергилия (XI, 362) так знатный латинянин Дранк просит царя рутулов Турна положить конец войне с Энеем, в которой гибнет много латинян: или удалиться, или сразиться с героем один на один, чтобы дочь царя Латина и царство достались победителю.

Nunc vino pellite curas. — Теперь вином прогоните заботы.

[нунк вино пэллитэ курас] В оде Горация (I, 7, 31) так обращается к своим спутникам Тевкр, вынужденный после возвращения с Троянской войны на родной остров Саламин снова уйти в изгнание (см. «Ubi bene, ibi patria»).

[о рус!] «О деревня! Когда же я увижу тебя!» — восклицает Гораций («Сатиры», II, 6, 60), рассказывая, как после суетного дня, проведенного в Риме, решив на ходу кучу дел, он всей душой стремится в тихий уголок — поместье в Сабинских горах, давно бывшее предметом его мечтаний (см. «Hoc erat in votis») и подаренное ему Меценатом — другом императора Августа. Меценат помогал и другим поэтам (Вергилию, Пропорцию), но именно благодаря стихам Горация его имя прославилось и стало обозначать всякого покровителя искусств. В эпиграфе ко 2-й главе «Евгения Онегина» («Деревня, где скучал Евгений, была прелестный уголок…») Пушкин использовал каламбур: «О rus! О Русь! »

О sancta simplicitas! — О святая простота!

[о санкта симплицитас!] О чьей-либо наивности, недогадливости. По преданию, фразу произнес Ян Гус (1371—1415), идеолог церковной Реформации в Чехии, когда во время его сожжения как еретика по приговору Констанцского церковного собора какая-то благочестивая старушка подбросила в костер охапку хвороста. Ян Гус проповедовал в Праге; он требовал уравнивания в правах мирян с духовенством, называл единственным главой церкви Христа, единым источником вероучения — Священное Писание, а некоторых римских пап — еретиками. Папа вызвал Гуса на Собор изложить свою точку зрения, обещая безопасность, но затем, продержав его 7 месяцев в заточении и казнив, сказал, что он не исполняет обещаний, данных еретикам.

О tempora! о mores! — О времена! о нравы!

[о тэмпора! о морэс!] Пожалуй, самое известное выражение из первой речи Цицерона (консула 63 г. до н.э.) против сенатора-заговорщика Катилины (I, 2), которую считают вершиной римского ораторского искусства. Раскрывая подробности заговора на заседании сената, Цицерон в этой фразе возмущается как наглостью Катилины, посмевшего как ни в чем не бывало явиться в сенат, хотя его намерения были всем известны, так и бездействием властей в отношении преступника, замышляющего гибель Республики; между тем как в былые времена убивали людей и менее опасных для государства. Обычно выражение употребляют, констатируя упадок нравов, осуждая целое поколение, подчеркивая неслыханный характер события.

Occidat, dum imperet. — Пусть убивает, лишь бы царствовал.

[окцидат, дум импэрэт] Так, согласно историку Тациту («Анналы», XIV, 9), ответила властолюбивая Агриппина, правнучка Августа, звездочетам, предсказавшим, что ее сын Нерон станет императором, но убьет свою мать. И вправду, через 11 лет супругом Агриппины стал еѐ дядя, император Клавдий, которого она отравила 6 лет спустя, в 54 г. н.э., передав трон своему сыну. Впоследствии Агриппина стала одной из жертв подозрительности жестокого императора. После безуспешных попыток еѐ отравить Нерон подстроил кораблекрушение; а узнав, что мать спаслась, велел заколоть еѐ мечом (Светоний, «Нерон», 34). Самого его также ждала мучительная смерть (см. «Qualis artifex pereo»).

Oderint, dum metuant. — Пусть ненавидят, лишь бы боялись.

[одэринт, дум мэтуант] Выражение обычно характеризует власть, которая держится на страхе подчиненных. Источник — слова жестокого царя Атрея из одноименной трагедии римского драматурга Акция (II—I вв. до н.э.). Согласно Светонию («Гай Калигула», 30), их любил повторять император Калигула (12—41 гг. н.э.). Ещѐ в детстве любивший присутствовать при пытках и казнях, он каждый 10-й день подписывал приговоры, требуя казнить осуждѐнных мелкими частыми ударами. Страх в людях был столь велик, что многие не сразу поверили вести об убийстве Калигулы в результате заговора, считая, что он сам распустил эти слухи, чтобы узнать, что о нѐм думают (Светоний, 60).

Oderint, dum probent. — Пусть ненавидят, лишь бы поддерживали.

[одэринт, дум пробэнт] Согласно Светонию («Тиберий», 59), так говорил император Тиберий (42 г. до н.э. — 37 г. н.э.), читая анонимные стихи о своей беспощадности. Ещѐ в детстве характер Тиберия проницательно определил учитель красноречия Феодор Гадарский, который, браня, называл его «грязью, замешанной с кровью» («Тиберий», 57).

Odero, si potero. — Возненавижу, если смогу [а если не смогу, буду любить против воли].

[одэро, си потэро] Овидий («Любовные элегии», III, 11, 35) говорит об отношении к коварной подруге.

[одэт амо] Из знаменитого двустишия Катулла о любви и ненависти (№ 85): «Хоть ненавижу, люблю. Зачем же? — пожалуй, ты спросишь.// Сам не пойму, но в себе чувствуя это, крушусь» (пер. А. Фета). Возможно, поэт хочет сказать, что уже не испытывает к неверной подруге прежнего возвышенного, уважительного чувства, но не может разлюбить еѐ физически и ненавидит себя (или ее?) за это, понимая, что изменяет самому себе, своему пониманию любви. То, что в душе героя в равной мере присутствуют эти два противоположные чувства, подчеркивает равное количество слогов в латинских глаголах «ненавижу» и «люблю». Возможно, и поэтому тоже до сих пор нет адекватного русского перевода этого стихотворения.

Oleum et operam perdidi. — Я [напрасно] потратил(а) масло и труд.

[олеум эт опэрам пэрдиди] Так может сказать о себе человек, который потратил время попусту, потрудился без пользы, не получив ожидаемых результатов. Поговорка встречается в комедии Плавта «Пуниец» (I, 2, 332), где девушка, двух спутниц которой юноша заметил и поприветствовал первыми, видит, что она напрасно старалась, наряжаясь и умащиваясь маслом. Цицерон приводит подобное выражение, говоря не только о масле для умащения («Письма к близким», VII, 1, 3), но и о масле для освещения, используемом во время работы («Письма к Аттику», II, 17, 1). Близкое по смыслу высказывание мы найдѐм и в романе Петрония «Сатирикон» (CXXXIV).

Omnia mea mecum porto. — Все свое ношу с собой.

[омниа мэа мэкум порто] Источник — рассказанная Цицероном («Парадоксы», I, 1, 8) легенда о Бианте, одном из семи греческих мудрецов (VI в. до н.э.). На его город Приѐны напали враги, и жители, спешно покидая дома, старались захватить с собой как можно больше вещей. На призыв поступить так же Биант ответил, что именно это и делает, т.к. всегда носит в себе своѐ истинное, неотъемлемое богатство, для которого не нужны узлы и сумки, — сокровища души, богатство ума. Парадокс, но сейчас слова Бианта часто употребляют, когда носят с собой вещи на все случаи жизни (например, все свои документы). Выражение также может указывать на невысокий уровень доходов.

Omnia mutantur, mutabantur, mutabuntur. — Все меняется, менялось и будет меняться.

[омниа мутантур, мутабантур, мутабунтур]

Omnia praeclara rara. — Все прекрасное [встречается] редко.

[омниа прэклара papa] Цицерон («Лелий, или О дружбе», XXI, 79) говорит о том, как трудно найти верного друга. Отсюда заключительные слова «Этики >> Спинозы (V, 42): «Всѐ прекрасное столь же трудно, сколь и редко» (о том, как непросто освободить душу от предрассудков и аффектов). Сравните с греческой пословицей «Кала халепа» («Прекрасное трудно»), приведенной в диалоге Платона «Гиппий Большой» (304 е), где обсуждается сущность прекрасного.

Omnia vincit amor, [et nos cedamus amori]. — Все покоряет любовь, [и мы покоримся ж любви!]

[омниа вонцит амор, эт нос цэдамус амори] Сокращенный вариант: «Amor omnia vincit» [амор омниа вонцит] («Любовь побеждает все»). Сравните: «Хоть топиться, а с милым сходиться», «Любовь и смерть преград не знают». Источник выражения — «Буколики» Вергилия (X, 69).

Optima sunt communia. — Лучшее принадлежит всем.

[оптима сунт коммуниа] Сенека («Нравственные письма к Луцилию», 16, 7) говорит о том, что все истинные мысли он считает своими.

Optimum medicamentum quies est. — Лучшее лекарство — покой.

[оптимум мэдикамэнтум квиэс эст] Изречение принадлежит римскому врачу Корнелию Цельсу («Сентенции», V, 12).

Otia dant vitia. — Праздность порождает пороки.

[оциа дант вициа] Сравните: «Труд кормит, а лень портит», «От безделья дурь наживается, в труде воля закаляется». Также с высказыванием римского государственного деятеля и писателя Катона Старшего (234—149 гг. до н.э.), приведенным у Колумеллы, писателя I в. н.э. («О сельском хозяйстве», XI, 1, 26): «Ничего не делая, люди учатся дурным делам».

otium cum dignitate — достойный досуг (отданный литературе, искусствам, наукам)

[оциум кум дигнитатэ] Определение Цицерона («Об ораторе», 1,1, 1), отдавшего после удаления от дел государства свое свободное время писательскому труду.

Otium post negotium. — Отдых — после дела.

[оциум пост нэгоциум] Сравните: «Сделал дело — гуляй смело», «Делу время, потехе час».

Pacta sunt servanda. — Договоры следует соблюдать.

[пакта сунт сэрванда] Сравните: «Уговор дороже денег».

Paete, non dolet. — Пет, не больно (в этом нет ничего страшного).

[пэтэ, нон долет] Выражение употребляют, желая на собственном примере убедить человека испробовать что-либо для него неизвестное, вызывающее опасения. Эти знаменитые слова Аррии, жены консула Цецины Пета, участвовавшего в неудавшемся заговоре против слабоумного и жестокого императора Клавдия (42 г. н.э.), приводит Плиний Младший («Письма», III, 16, 6). Заговор был раскрыт, его организатор Скрибониан казнѐн. Пет, приговорѐнный к смерти, должен был в течение определѐнного срока покончить с собой, но не мог решиться. И однажды его жена в заключение уговоров, пронзив себя кинжалом мужа, с этими словами вынула его из раны и подала Пету.

Pallet: aut amat, aut studet. — Бледен: или влюблен, или учится.

[паллет: аут амат, аут студэт] Средневековая поговорка.

pallida morte futura — бледна перед лицом смерти (бледна как смерть)

[паллида мортэ футура] Вергилий («Энеида», IV, 645) говорит о покинутой Энеем карфагенской царице Дидоне, решившей в припадке безумия покончить с собой. Бледная, с налитыми кровью глазами, она мчалась по дворцу. Герой, покинувший Дидону по приказу Юпитера (см. «Naviget, haec summa (e)sl»), увидев с палубы корабля зарево погребального костра, почувствовал, что произошло нечто ужасное (V, 4—7).

Panem et circenses! — Хлеба и зрелищ!

[панэм эт цирцэнсэс!] Обычно характеризует ограниченность желаний обывателей, которых нисколько не заботят серьезные вопросы в жизни страны. В этом возгласе поэт Ювенал («Сатиры», X, 81) отразил основное требование праздной римской черни в эпоху Империи. Смирившись с утратой политических прав, бедный люд довольствовался подачками, которыми сановники добивались популярности в народе, — раздачей дарового хлеба и устройством бесплатных цирковых зрелищ (гонки на колесницах, поединки гладиаторов), костюмированных сражений. Ежедневно, по закону 73 г. до н.э., неимущие римские граждане (в I—II вв. н.э. их было около 200 000) получали по 1,5 кг хлеба; потом ввели также раздачу масла, мяса, денег.

Parvi liberi, parvum maluni. — Малые детки — малые бедки.

[парви либэри, парвум малум] Сравните: «Большие детки — большие и бедки», «С малыми детками горе, а с больши-ми — вдвое», «Малое дитя грудь сосет, а большое — сердце», «Малое дитя спать не дает, а большое — жить».

Parvum parva decent. — Малое малым к лицу.

[парвум парва дэцэнт (парвум парва дэцэнт)] Гораций («Послания», I, 7, 44), обращаясь к своему покровителю и другу Меценату, чьѐ имя впоследствии стало нарицательным, говорит, что вполне удовлетворѐн своим имением в Сабинских горах (см. «Hoc erat in votis») и его не привлекает жизнь в столице.

Pauper ubique jacet. — Бедный повержен везде.

[павпэр убиквэ яцэт] Сравните: «На бедного Макара все шишки валятся», «На бедняка и кадило чадит». Из поэмы Овидия «Фасты» (I, 218).

Pecunia nervus belli. — Деньги — нерв (движущая сила) войны.

[пэкуниа нэрвус бэлли] Выражение встречается у Цицерона («Филиппики», V, 2, 6).

Peccant reges, plectuntur Achivi. — Грешат цари, а страдают [простые] ахейцы (греки).

[пэккант рэгэс, плектунтур ахиви] Сравните: «Бары дерутся, а у мужиков чубы трещат». В основе — слова Горация («Послания», I, 2, 14), рассказывающего о том, как оскорблѐнный царѐм Агамемноном греческий герой Ахиллес (см. «inutile terrae pondus») отказался от участия в Троянской войне, что привело к поражениям и гибели многих ахейцев.

Pecunia non olet. — Деньги не пахнут.

[пэкуниа нон олет] Иначе говоря, деньги всегда деньги, независимо от источника их происхождения. Со-гласно Светонию («Божественный Веспасиан», 23), когда император Веспасиан обложил налогом общественные туалеты, его сын Тит стал упрекать отца. Веспасиан поднѐс к носу сына монету из первой прибыли и спросил, пахнет ли она. «Non olet» («He пахнет»), — ответил Тит.

Per aspera ad astra. — Через тернии (трудности) к звездам.

[пэр аспэра ад астра] Призыв идти к цели, преодолевая все препятствия на пути. В обратном порядке: «Ad astra per aspera» — девиз штата Канзас.

Pereat mundus, fiat justitia! — Пусть сгинет мир, но будет (свершится) правосудие!

[пэрэат мундус, фиат юстициа!] «Fiat justitia, pereat mundus» («Да свершится правосудие и да погибнет мир») — девиз Фердинанда I, императора (1556—1564) Священной Римской империи, выражающий желание восстановить справедливость любой ценой. Выражение часто цитируют с заменой последнего слова.

Periculum in mora. — Опасность — в промедлении. (Промедление смерти подобно.)

[пэрикулум ин мора] Тит Ливий («История Рима от основания Города», XXXVIII, 25, 13) говорит о теснимых галлами римлянах, которые обратились в бегство, видя, что медлить больше нельзя.

Plaudite, cives! — Рукоплещите, граждане!

[плавдитэ, цивэс!] Одно из заключительных обращений римских актѐров к зрителям (см. также «Valete et plaudite»). Согласно Светонию («Божественный Август», 99), перед смертью император Август попросил (по-гречески) вошедших друзей похлопать, если он, по их мнению, хорошо сыграл комедию жизни.

Plenus venter non studet libenter. — Сытое брюхо к учению глухо.

[пленус вэнтэр нон студэт либэнтэр]

plus sonat, quam valet — больше звону, чем смысла (больше звенит, чем весит)

[плюс сонат, квам валет] Сенека («Нравственные письма к Луцилию», 40, 5) говорит о речах демагогов.

Poete nascuntur, oratores fiunt. — Поэтами рождаются, а ораторами становятся.

[поэтэ наскунтур, оратбрэс фиунт] В основе — слова из речи Цицерона «В защиту поэта Авла Лициния Архия» (8, 18).

pollice verso — повернутым пальцем (добей его!)

[поллицэ вэрсо] Поворачивая опущенный большой палец правой руки к груди, зрители решали судьбу поверженного гладиатора: победитель, получавший от устроителей игр чашу с золотыми монетами, должен был добить его. Выражение встречается у Ювенала («Сатиры», III, 36—37).

Populus remedia cupit. — Народ жаждет лекарств.

[популюс рэмэдиа купит] Изречение Галена, личного врача императора Марка Аврелия (правил в 161—180 гг.), его зятя-соправителя Вера и сына Коммода.

Post nubila sol. — После ненастья — солнце.

[пост нубила сол] Сравните: «Не все ненастье, будет и красно солнышко». В основе — стихотворение новолатинского поэта Алана Лилльского (XII в.): «Нам после мрачных туч отрадней обычного солнце; // так и любовь после ссор станет казаться светлей» (пер. составителя). Сравните с девизом Женевы: «Post tenebras lux» [пост тэнэбрас люкс] («После мрака — свет»).

Primum vivere, deinde philosophari. — Сперва жить, а уж потом философствовать.

[примум вивэрэ, дэиндэ философари] Призыв прежде, чем рассуждать о жизни, многое испытать и пережить. В устах человека, связанного с наукой, означает, что ему не чужды радости обыденной жизни.

primus inter pares — первый среди равных

[примус интэр парэс] О положении монарха в феодальном государстве. Формула восходит к временам императора Августа, который, опасаясь участи своего предшественника, Юлия Цезаря (тот чересчур явно стремился к единоличной власти и был убит в 44 г. до н.э., о чем см. в статье «Et tu, Brute! »), сохранял видимость республики и свободы, называя себя primus inter pares (т.к. его имя стояло на первом месте в списке сенаторов), или принцепсом (т.е. первым гражданином). Отсюда установленную Августом к 27 г. до н.э. форму правления, когда сохранялись все республиканские учреждения (сенат, выборные должности, народное собрание), но фактически власть принадлежала одному человеку, называют принципатом.

Prior tempore — potior jure. — Первый по времени — первый в праве.

[приор тэмпорэ — потиор юрэ] Юридическая норма, называемая правом первого владеющего (первого захвата). Сравните: «Кто поспел, тот и съел».

pro aris et focis — за алтари и очаги [биться]

[про арис эт фоцис] Иными словами, защищать все самое дорогое. Встречается у Тита Ливия («История Рима от основания Города», IX, 12, 6).

Procul ab oculis, procul ex mente. — С глаз долой — из сердца вон.

[прокул аб окулис, прокул экс мэнтэ]

Procul [este], profani! — Подите прочь, непосвященные!

[прокул эстэ, профани!] Обычно это призыв не судить о вещах, в которых не разбираешься. Эпиграф к стихо-творению Пушкина «Поэт и толпа» (1828 г.). У Вергилия («Энеида», VI, 259) так восклицает пророчица Сивилла, услышав вой псов — знак приближения богини Гекаты, повелительницы теней: «Чуждые таинствам, прочь! Немедля рощу покиньте!» (пер. С. Ошерова). Провидица прогоняет спутников Энея, который пришѐл к ней, чтобы узнать, как ему спуститься в царство мѐртвых и повидать там отца. Сам герой уже был посвящен в таинство происходящего благодаря золотой ветви, сорванной им в лесу для владычицы подземного царства Прозерпины (Персефоны).

Proserpina nullum caput fugit. — Прозерпина (смерть) не щадит никого.

[прозэрпина нуллум капут фугит] В основе — слова Горация («Оды», I, 28, 19—20). О Прозерпине см. предыдущую статью.

Pulchra res homo est, si homo est. — Человек прекрасен, если он человек.

[пульхра рэс hомо эст, си hомо эст] Сравните в трагедии Софокла «Антигона» (340—341): «Много есть чудес на свете,// человек — их всех чудесней » (пер. С. Шервинского и Н. Познякова). В греческом оригинале — определение «дэйнос» (ужасный, но и чудесный). Речь о том, что в человеке таятся великие силы, с их помощью можно вершить добрые или злые дела, все зависит от самого человека.

Qualis artifex pereo! — Какой артист погибает!

[квалис артифэкс пэрэо!] О чем-либо ценном, не использующемся по назначению, или о человеке, который не реализовал себя. Согласно Светонию («Нерон», 49), эти слова повторял перед смертью (68 г. н.э.) император Нерон, который считал себя великим трагическим певцом и любил выступать в театрах Рима и Греции. Сенат объявил его врагом и разыскивал для казни по обычаю предков (преступнику зажимали голову колодкой и секли розгами до смерти), но Нерон все медлил расстаться с жизнью. Он приказывал то вырыть могилу, то принести воды и дров, все восклицая, что в нем погибает великий артист. Лишь заслышав приближение всадников, которым поручили взять его живым, Нерон, с помощью вольноотпущенника Фаона, вонзил себе в горло меч.

Qualis pater, talis filius. — Каков отец, таков и молодец. (Каков отец, таков сын.)

[квалис патэр, талис филиус]

Qualis rex, talis grex. — Каков царь, таков народ (т.е. каков поп, таков приход).

[квалис рэкс, талис грэкс]

Qualis vir, talis [et] oratio. — Каков муж (человек), такова и речь.

[квалис вир, талис эт орацио] Из сентенций Публилия Сира (№ 848): «Речь — это отражение ума: каков муж, такова и речь». Сравните: «Знать птицу по перьям, а молодца по речам», «Каков поп, такова и его молитва».

Qualis vita, et mors ita. — Какова жизнь, такова и смерть.

[квалис вита, эт морс ита] Сравните: «Собаке — собачья смерть».

Quandoque bonus dormitat Homerus. — Иногда и славный Гомер дремлет (ошибается).

[квандоквэ бонус дормитат hомэрус] Гораций («Наука поэзии», 359) говорит, что даже в поэмах Гомера встречаются слабые места. Сравните: «И на солнце бывают пятна».

Qui amat me, amat et canem meum. — Кто любит меня, любит и моего пса.

[кви амат мэ, амат эт канэм мэум]

Qui canit arte, canat, [qui bibit arte, bibat]! — Кто умеет петь, пусть поет, [кто умеет пить, пусть пьет]!

[кви канит артэ, канат, кви бибит артэ, бибат!] Овидий («Наука любви», II, 506) советует влюбленному раскрыть перед подругой все свои таланты.

Qui bene amat, bene castigat. — Кто искренне любит, искренне (от души) наказывает.

[кви бэнэ амат, бэнэ кастигат] Сравните: «Любит, как душу, а трясет, как грушу». Также в Библии (Притчи Соломоновы, 3, 12): «Кого любит Господь, того наказывает, и благоволит к тому, как отец к сыну своему».

Qui multum habet, plus cupit. — Кто многое имеет, хочет [еще] большего.

[кви мультум hабэт, плюс купит] Сравните: «У кого через край, тому больше подавай», «Аппетит приходит во время еды», «Чем больше ешь, тем больше хочется». Выражение встречается у Сенеки («Нравственные письма к Луцилию», 119, 6).

Qui non zelat, поп amat. — Кто не ревнует, тот не любит.

[кви нон зэлат, нон амат]

Qui scribit, bis legit. — Кто пишет, тот дважды читает.

[кви скрибит, бис легит]

Qui terret, plus ipse timet. — Кто внушает страх, еще больше боится сам.

[кви тэррэт, плюс ипсэ тимэт]

Qui totum vult, totum perdit. — Кто всего хочет, тот все теряет.

[кви тотум вульт, тотум пэрдит]

Quia nominor leo. — Ибо меня зовут лев.

[квиа номинор лео] О праве сильного и влиятельного. В басне Федра (I, 5, 7) так лев, охотясь вместе с коровой, козой и овцой, объяснил им, почему он взял себе первую четверть добычи (вторую он взял за свою помощь, третью — за то, что он сильнее, а к четвѐртой запретил даже прикасаться).

Quid est veritas? — Что есть истина?

[квид эст вэритас?] В Евангелии от Иоанна (18, 38) это знаменитый вопрос, который Понтий Пилат, прокуратор римской провинции Иудеи, задал приведенному к нему на суд Иисусу в ответ на Его слова: «Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине; всякий, кто от истины, слушает гласа Моего» (Иоанн, 18, 37).

Quid opus nota noscere? — Зачем испытывать испытанное?

[квид опус нота носцэрэ?] Плавт («Хвастливый воин», II, 1) говорит об излишней подозрительности по отношению к хорошо зарекомендовавшим себя людям.

Quidquid discis, tibi discis. — Чему бы ты ни учился, ты учишься для себя.

[квидквид дисцис, тиби дисцис] Выражение встречается у Петрония («Сатирикон», XLVI).

Quidquid latet, apparebit. — Все тайное станет явным.

[квидквид латэт, аппарэбит] Из католического гимна «Dies irae» [диэс ирэ] («День гнева»), где говорится о грядущем дне Страшного суда. Основой выражения, по-видимому, стали слова из Евангелия от Марка (4, 22; или от Луки, 8, 17): «Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы».

[Quintili Vare,] legiones redde. — [Квинтилий Bap,] верни [мне] легионы.

[квинтили варэ, легионэс рэддэ] Сожаление о невозвратной потере или призыв вернуть что-либо, принадлежащее тебе (иногда говорят просто «Legiones redde»). Согласно Светонию («Божественный Август», 23), так неоднократно восклицал император Август после сокрушительного поражения римлян под командованием Квинтилия Вара от германцев в Тевтобургском лесу (9 г. н.э.), где были уничтожены три легиона. Узнав о несчастье, Август несколько месяцев подряд не стриг волос и бороды, а день поражения каждый год отмечал трауром. Выражение приводится в «Опытах» Монтеня: в этой главе (кн. I, гл. 4) речь идѐт о человеческой несдержанности, достойной осуждения.

Quis bene celat amorem? — Кто удачно скрывает любовь?

[квис бэнэ цэлат аморэм?] Сравните: «Любовь — что кашель: от людей не скроешь». Приводится у Овидия («Героиды», XII, 37) в любовном послании волшебницы Медеи мужу Ясону. Она вспоминает, как впервые увидела прекрасного чужеземца, прибывшего на корабле «Арго» за золотым руном — шкурой золотого барана, и как Ясон вмиг почувствовал любовь Медеи к нему.

Quis leget haec? — Кто это станет читать?

[квис легэт hэк?] Так говорит о своих сатирах (I, 2) Персии, один из самых сложных для восприятия римских авторов, утверждая, что для поэта собственное мнение важнее признания читателей.

Quo vadis? — Камо грядеши? (Куда идешь?)

[кво вадис?] Согласно церковному преданию, во время гонений на христиан в Риме при императоре Нероне (ок. 65 г.) апостол Петр решил покинуть свою паству и найти себе новое место для жизни и деяний. Выйдя из города, он увидел Иисуса, направлявшегося в Рим. В ответ на вопрос: «Quo vadis, Domine? » («Куда идешь, Господи?») — Христос сказал, что идет в Рим, чтобы снова умереть за народ, лишенный пастыря. Петр вернулся в Рим и был казнен вместе с плененным в Иерусалиме апостолом Павлом. Считая, что не достоин умереть так, как Иисус, он попросил распять себя головой вниз. С вопросом «Quo vadis, Domine?» в Евангелии от Иоанна обращались к Христу во время Тайной вечери апостолы Петр (13, 36) и Фома (14, 5).

Quod dubitas, ne feceris. — В чем сомневаешься, того не делай.

[квод дубитас, нэ фэцэрис] Выражение встречается у Плиния Младшего («Письма», I, 18, 5). Об этом же говорит Цицерон («Об обязанностях», I, 9, 30).

Quod licet, ingratum (e)st. — Дозволенное не привлекает.

[квод лицэт, ингратум эст] В стихотворении Овидия («Любовные элегии», II, 19, 3) любовник просит мужа сторожить жену хотя бы ради того, чтобы другой жарче пылал к ней страстью: ведь «вкуса в дозволенном нет, запрет возбуждает острее» (пер. С. Шервинского).

Quod licet Jovi, non licet bovi. — Что позволено Юпитеру, то не позволено быку.

[квод лицэт йови, нон лицэт бови] Сравните: «Игумену дело, а братии — зась!», «Что можно пану, то нельзя Ивану».

Quod petis, est nusquam. — Того, чего ты жаждешь, нигде нет.

[квод пэтис, эст нусквам] Овидий в поэме «Метаморфозы» (III, 433) обращается так к прекрасному юноше Нарциссу. Отвергая любовь нимф, тот был наказан за это богиней возмездия, полюбив то, чем не мог обладать, — свое собственное отражение в водах источника (с тех пор нарциссом называют самовлюбленного человека).

Quod scripsi, scripsi. — Что я написал, то написал.

[квод скрипси, скрипси] Обычно это категорический отказ исправить или переделать свой труд. Согласно Еван-гелию от Иоанна (19, 22), так ответил римский прокуратор Понтий Пилат еврейским первосвященникам, настаивавшим на том, чтобы на кресте, где был распят Иисус, вместо сделанной по приказу Пилата надписи «Иисус Назорей, Царь Иудейский» (по-еврейски, по-гречески и по-латыни — 19, 19), было написано «Он говорил: «Я Царь Иудейский» (19, 21).

Quod uni dixeris, omnibus dixeris. — Что скажешь одному, то скажешь всем.

[квод уни диксэрис, омнибус диксэрис]

Quos ego! — Вот я вас! (Ну я вам покажу!)

[квос эго! (квос эго!)] У Вергилия («Энеида», 1,135) это слова бога Нептуна, обращенные к ветрам, возмутив-шим без его ведома море, чтобы разбить о скалы корабли Энея (мифического предка римлян), оказав тем самым услугу неблагосклонной к герою Юноне, супруге Юпитера.

Quot homines, tot sententiae. — Сколько людей, столько и мнений.

[квот hоминэс, тот сэнтэнциэ] Сравните: «Сто голов, сто умов», «Ум на ум не приходится», «Всяка имеет свой ум голова» (Григорий Сковорода). Фраза встречается в комедии Теренция «Формион» (II, 4, 454), у Цицерона («О границах добра и зла», I, 5, 15).

Re bene gesta. — Делать — так делать,

Rem tene, verba sequentur. — Постигни суть (овладей сутью), а слова найдутся.

[рэм тэнэ, вэрба сэквэнтур] Приведенные в позднем учебнике риторики слова оратора и политика II в. до н.э. Катона Старшего. Сравните у Горация («Наука поэзии», 311): «А уяснится предмет — без труда и слова подберутся» (пер. М. Гаспарова). Умберто Эко ( «Имя розы». — М.: Книжная палата, 1989. — С. 438) говорит, что если для написания романа он должен был узнать все о средневековом монастыре, то в поэзии действует принцип «Verba tene, res sequentur» («Овладей словами, а предметы найдутся»).

Repetitio est mater studiorum.—Повторение мать учения.

[рэпэтицио эст матэр студиорум]

Requiem aeternam [dona eis, Domine]. — Вечный покой [даруй им, Господи].

[рэквиэм этэрнам дона эис, доминэ] Начало католической заупокойной мессы, чье первое слово (реквием — покой) дало название многим музыкальным композициям, написанным на ее слова; из них наиболее знамениты произведения Моцарта и Верди. Набор и порядок текстов реквиема окончательно установился в XIV в. в римском обряде и был утвержден на Тридентском соборе (который завершился в 1563 г.), запретившем использование альтернативных текстов.

Requiescat in pace. (R.I.P.) — Да почиет в мире,

[рэквиэскат ин пацэ] Другими словами, мир праху его (ее). Заключительная фраза католической заупокойной молитвы и распространенная эпитафия. Грешникам и врагам можно адресовать пародийное «Requiescat in pice» [рэквиэскат ин пицэ] — «Да почиет (да упокоится) в смоле».

Res ipsa loquitur.—Вещь говорит сама [за себя].

[рэс ипса локвитур] Сравните: «Хороший товар сам себя хвалит», «Хороший кусок найдѐт себе усок».

Res, non verba. — [Нужны] дела, а не слова.

Res sacra miser. — Несчастный — святое дело.

[рэс сакра мизэр] Надпись на здании бывшего благотворительного общества в Варшаве.

Roma locuta, causa finita. — Рим высказался, дело закончено.

[рома локута, кавза финита] Обычно это признание чьего-либо права быть главным авторитетом в данной области и своим мнением решить исход дела. Начальная фраза буллы 416 г., где папа Иннокентий утвердил решение Карфагенского синода отлучить от церкви противников Блаженного Августина (354—430 гг.), философа и богослова. Затем эти слова стали формулой («папская курия вынесла своѐ окончательное решение»).

Saepe stilum vertas. — Чаще поворачивай стиль.

[сэпэ стилюм вэртас] Стиль (стилос) — палочка, острым концом которой римляне писали на вощеных дощечках (см. «tabula rasa»), а другим, в форме лопаточки, стирали написанное. Гораций («Сатиры», I, 10, 73) этой фразой призывает поэтов тщательно отделывать свои произведения.

Salus populi suprema lex. — Благо народа — высший закон.

[салюс попули супрэма лекс] Выражение встречается у Цицерона («О законах», III, 3, 8). «Salus populi suprema lex esto» [эсто] («Благо народа да будет высшим законом») — девиз штата Миссури.

Sapere aude. — Стремись быть мудрым (обычно: стремись к знаниям, дерзай знать).

[сапэрэ авдэ] Гораций («Послания», I, 2, 40) говорит о стремлении разумно устроить свою жизнь.

Sapienti sat. — Умному достаточно.

[сапиэнти сат] Сравните: «Intelligent: pauca» [интэллигэнти павка] — «Понимающему [достаточно] не-многого» (интеллигент — это понимающий), «Умный поймѐт с полуслова». Встречается, к примеру, в комедии Теренция «Формион» (III, 3, 541). Юноша поручил изворотливому рабу достать денег и на вопрос, где их взять, ответил: «Здесь отец. — Я знаю. Что же? — Умному достаточно» (пер. А. Артюшкова).

Sapientia gubernator navis. — Мудрость — кормчий корабля.

[сапиэнциа губэрнатор навис] Приводится в сборнике афоризмов, составленном Эразмом Роттердамским («Adagia», V, 1, 63), со ссылкой на Титиния, римского комедиографа II в. до н.э. (фрагмент № 127): «Кормчий управляет кораблѐм мудростью, а не силой». Корабль издавна считался символом государства, что видно из стихотворения греческого лирика Алкея (VII—VI вв. до н.э.) под условным названием «Новый вал».

Sapientis est mutare consilium. — Мудрому свойственно [не стыдиться] менять [свое] мнение.

[сапиэнтис эст мутарэ консилиум]

Satis vixi vel vitae vel gloriae. — Я достаточно прожил и для жизни, и для славы.

[сатис викси вэл витэ вэл глориэ] Цицерон («По поводу возвращения Марка Клавдия Марцелла», 8, 25) приводит эти слова Цезаря, говоря ему, что он недостаточно прожил для отчизны, перенесшей гражданские войны, и один способен врачевать еѐ раны.

Scientia est potentia. — Знание — сила.

[сциэнциа эст потэнциа] Сравните: «Без наук — как без рук». В основе — высказывание английского философа Фрэнсиса Бэкона (1561—1626) о тождественности знания и власти человека над природой («Новый органон», I, 3): наука — не самоцель, а средство для увеличения этой власти. S

cio me nihil scire. — Я знаю, что я ничего не знаю.

[сцио мэ ниhиль сцирэ] Перевод на латынь знаменитых слов Сократа, приведенных его учеником Платоном («Апология Сократа», 21 d). Когда дельфийский оракул (оракул храма Аполлона в Дельфах) назвал Сократа мудрейшим из эллинов (греков), тот удивился, т. к. считал, что ничего не знает. Но затем, начав беседовать с людьми, уверявшими, что они знают многое, и задавать им самые важные и, на первый взгляд, простые вопросы (что такое добродетель, красота), он понял, что, в отличие от других, знает хотя бы то, что ничего не знает. Сравните у апостола Павла (К коринфянам, I, 8, 2): «Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать».

Semper avarus eget. — Скупой всегда нуждается.

[сэмпэр аварус эгэт] Гораций («Послания», I, 2, 56) советует обуздывать свои желания: «Жадный всегда ведь в нужде — так предел полагай вожделеньям» (пер. Н. Гинцбурга). Сравните: «Скупой богач беднее нищего», «Не тот беден, кто мало имеет, а тот, кто многого хочет», «Не тот бедный, кто неимущий, а тот, кто загребущий», «Сколько собаке ни хватать, а сытой не бывать», «Бездонную бочку не наполнишь, жадное брюхо не накормишь». Также у Саллюстия («О заговоре Каталины», 11, 3): «Жадность ни от богатства, ни от бедности не уменьшается». Или у Публилия Сира («Сентенции», № 320): «Бедности не хватает малого, жадности — всего».

semper idem; semper eadem — всегда один и тот же; всегда одно и то же (одна и та же)

[сэмпэр идэм; сэмпэр эадэм] «Semper idem» можно рассматривать как призыв в любой ситуации сохранять душевное равновесие, не терять лица, оставаться самим собой. Цицерон в трактате «Об обязанностях» (I, 26, 90) говорит, что лишь ничтожные люди не знают меры ни в печали, ни в радости: ведь при любых обстоятельствах лучше иметь «ровный характер, всегда одно и то же выражение лица» (пер. В. Горенштейна). Как говорит Цицерон в «Тускуланских беседах» (III, 15, 31), именно таким был Сократ: сварливая жена Ксантиппа бранила философа как раз за то, что выражение его лица было неизменным, «ведь дух его, отпечатлевшийся на лице, не знал изменений» (пер. М. Гаспарова).

Senectus ipsa morbus.—Сама старость — [уже] болезнь.

[сэнэктус ипса морбус] Источник — комедия Теренция «Формион» (IV, 1, 574—575), где Хремет объясняет брату, почему он так медлил с приездом к жене и дочери, оставшимся на острове Лемнос, что, когда наконец собрался туда, узнал, что они сами давно уже отправились к нему в Афины: «Задержан был болезнью». — «Что? Какою?» — «Вот вопрос еще! А старость не болезнь?» (Пер. А. Артюшкова)

Seniores priores. — Старшим преимущество.

[сэниорэс приорэс] К примеру, так можно сказать, пропуская старшего по возрасту вперед.

Sero venientibus ossa. — Поздно приходящим [достаются] кости.

[сэро вэниэнтибус осса] Приветствие опоздавшим гостям у римлян (выражение также известно в форме «Tarde [тардэ] venientibus ossa»). Сравните: «Последний гость гложет кость», «Позднему гостю — кости», «Кто опоздает, тот воду хлебает».

Si felix esse vis, esto. — Если хочешь быть счастливым, будь [им].

[си фэликс эссэ вис, эсто] Латинский аналог знаменитого афоризма Козьмы Пруткова (это имя — литературная маска, созданная А.К. Толстым и братьями Жемчужниковыми; так они в 1850—1860-х гг. подписывали свои сатирические произведения).

Si gravis, brevis, si longus, levis. — Если [боль] тяжела, то непродолжительна, если продолжительна, то легка.

[си гравис, брэвис, си лонгус, лэвис] Эти слова греческого философа Эпикура, который был очень больным человеком и считал высшим благом наслаждение, понимаемое им как отсутствие боли, приводит и оспаривает Цицерон («О границах добра и зла», II, 29, 94). Крайне тяжелые болезни, говорит он, тоже бывают длительными, и единственное средство противостоять им — мужество, не позволяющее проявлять малодушие. Выражение Эпикура, поскольку оно многозначно (обычно цитируется без слова dolor [долор] — боль), можно отнести и к человеческой речи. Получится: «Если [речь] весома, то коротка, если длинна (многословна), то легкомысленна».

Si judicas, cognosce. — Если судишь, разберись (выслушай),

[си юдикас, когносцэ] В трагедии Сенеки «Медея» (II, 194) это слова главной героини, обращенные к царю Коринфа Креонту, на чьей дочери собрался жениться Ясон — муж Медеи, ради которого она когда-то предала отца (помогла аргонавтам увезти хранившееся у него золотое руно), покинула родину, убила родного брата. Креонт, зная, как опасен гнев Медеи, приказал ей немедленно покинуть город; но, поддавшись еѐ уговорам, дал ей 1 день отсрочки для прощания с детьми. Этого дня Медее хватило, чтобы отомстить. Она послала в дар царской дочери пропитанные колдовскими снадобьями одежды, и та, надев их, сгорела вместе со своим отцом, поспешившим к ней на помощь.

Si sapis, sis apis.—Если ты разумен, будь пчелой (то есть трудись)

[си сапис, сис апис]

Si tacuisses, philosophus mansisses. — Если бы ты промолчал, ты бы остался философом.

[си такуиссэс, философус мансиссэс] Сравните: «Промолчи — сойдешь за умного». В основе — приведенный у Плутарха («О благочестивой жизни», 532) и Боэция («Утешение философией», II, 7) рассказ о человеке, гордившемся званием философа. Некто изобличал его, обещая признать философом, если он терпеливо снесѐт все оскорбления. Выслушав собеседника, гордец насмешливо спросил: «Теперь ты веришь, что я философ?» — «Я бы поверил, если бы ты промолчал».

Si vales, bene est, ego valeo. (S.V.B.E.E.V.) — Если ты здоров, это хорошо, а я здоров.

[си валес, бэнэ эст, эго валео] Сенека («Нравственные письма к Луцилию», 15, 1), рассказывая о старинном и со-хранившемся вплоть до его времени (I в. н.э.) обычае начинать письмо этими словами, сам обращается к Луцилию так: «Если ты занимаешься философией, это хорошо. Потому что только в ней здоровье» (пер. С. Ошерова).

Si vis amari, ama. — Если хочешь быть любимым, люби [сам]

[си вис амари, ама] Приведенные у Сенеки («Нравственные письма к Луцилию», 9, 6) слова греческого философа Гекатона.

Si vis pacem, para bellum. — Если хочешь мира, готовься к войне.

[ей вис пацэм, пара бэллум] Изречение дало название парабеллуму — немецкому автоматическому 8-зарядному пистолету (он состоял на вооружении германской армии до 1945 г.). «Кто хочет мира, пусть готовится к войне» — слова римского военного писателя IV в. н.э. Вегеция («Краткое наставление в военном деле», 3, Пролог).

Sic itur ad astra. — Так идут к звездам.

[сик итур ад астра] Эти слова у Вергилия («Энеида», IX, 641) бог Аполлон обращает к сыну Энея Асканию (Юлу), поразившему стрелой врага и одержавшему первую в своей жизни победу.

Sic transit gloria mundi. — Так проходит мирская слава.

[сик транзит глориа мунди] Обычно так говорят о чем-либо утраченном (красоте, славе, силе, величии, авторитете), потерявшем смысл. В основе — трактат немецкого философа-мистика Фомы Кемпийского (1380—1471) «О подражании Христу» (I, 3, 6): «О, как быстро проходит мирская слава». Начиная приблизительно с 1409 г. эти слова произносят во время церемонии возведения в сан нового римского папы, сжигая перед ним клочок ткани в знак непрочности и тленности всего земного, в том числе получаемых им власти и славы. Иногда изречение цитируется с заменой последнего слова, например: «Sic transit tempus» [сик транзит тэмпус] («Так проходит время»).

В школе этого не расскажут:  Спряжение глагола baboler во французском языке.

Гиленсон Б.А.:Античная литература. Древний Рим. Книга 2
Глава XIII. Овидий

Глава XIII. Овидий

Искусство смягчает нравы.

До окончанья веков славу даруют стихи.

1. Жизненный путь. 2. Раннее творчество. 3. «Метаморфозы». 4. «Фасты». 5. Позднее творчество. 6. Пушкин и Овидий

Есть книги, с которых в детстве начинается наше знакомство с той или иной национальной литературой. Древняя Греция впервые открывается нам в поэмах Гомера. К римской словесности мы приобщаемся чаще всего в «Метаморфозах» Овидия. Если это не сами его поэтические тексты, то уж сделанные на их основе пересказы знаменитых «хрестоматийных» мифов. Позднее мы узнаем о его любовных элегиях, о фривольной изящной книге «Искусство любви», о его горестной судьбе и о стихах, сочиненных в изгнании. И Овидий становится особенно близок и понятен, потому что его любил Пушкин…

1. Жизненный путь.

Биография Публия Овидия Назона (Publius Ovidius Naso) (43 г. до н. э. – 18 г. н. э.) известна нам сравнительно подробно. Этому счастливому обстоятельству мы обязаны самому поэту, который, находясь в ссылке, в «Скорбных стихотворениях» ностальгически вспоминает свое детство, ранние годы, путешествия. О себе он, «рассказчик любовных историй», говорит так:

Сульмон – мой город родной, ледяными богатый ключами,

Рим от него отстоит на девяносто лишь миль.

СТАНОВЛЕНИЕ ПОЭТА. ШКОЛА РИТОРИЧЕСКОГО ИСКУССТВА.

Овидий родился в небольшом городке Сульмон, в горной местности к северу от Рима, в состоятельной старинной семье всадников. Теперь в этом городе установлена статуя: поэт – римлянин в тоге со свитком в руке. Сам он считал, что «Овидий» – слово, метрически не очень удобное, и называл себя Назон. По-латински: naso – нос. Поэтому на античных изображениях он обычно давался в профиль с крупным носом.

Семья была не бедной, отец радел о воспитании чад. Проучившись несколько лет в местной школе, постигнув начатки знаний, будущий поэт, уже выделявшийся художественной одаренностью, приехал с отцом и братом в Рим, чтобы продолжить там свое образование. «С малых лет стали учить нас у лучших наставников Рима», – писал он позднее. Отец собирался направить сыновей на адвокатскую или политическую стезю, а потому братья приступили к овладению тайнами красноречия в специальной школе. Преподаватели в ней были отменные, их называли «богами», у двух из них – Ареллия Фуска и Порция Латрона – и проходил выучку Овидий. Помимо обсуждения разных юридических казусов ученикам вменялось выступать с речами и комментариями по поводу предложенных им неординарных ситуаций, демонстрируя как убедительность аргументации, так и ораторские умения.

А вот другая заданная им ситуация. Согласно римским законам, муж обладает правом убить жену, уличенную в измене. Муж, храбрый суровый воин, возвратился домой, потеряв обе руки. Он застает жену с любовником, но не может лишить ее жизни. Тогда он просит сына свершить казнь над матерью. Сын отказывается, а отец от него отрекается. Как оценить поступок отца, прав он или нет?

Руководителем школы был Сенека старший, отец Сенеки младшего, философа и драматурга. Это был человек и в глубокой старости изумлявший феноменальной памятью: он мог воспроизвести две тысячи слов, сказанных в его присутствии. Сохранилось его свидетельство об Овидии, как о «хорошем декламаторе», обладавшем «приятным, мягким и гармоничным дарованием», сила которого была не в аргументации, а в искренности и силе чувств. После окончания школы Овидий отправился в двухлетнее путешествие по Греции, Малой Азии и Сицилии, знакомился с памятниками эллинской культуры и словесности, побывал в местах, овеянных дыханием мифов и преданий. Это помогло в дальнейшем создать прославленные «Метаморфозы».

По возвращении в Рим он должен был принять решение касательно дальнейшей судьбы. Карьера воина его не вдохновляла. Некоторое время он исполнял мелкие судебные и административные обязанности. Но неспешное продвижение вверх по служебной лестнице его не прельщало. Конечно, потомок старинного рода, он имел перспективы стать заметным государственным мужем, о чем мечтал его отец. Но как признавался поэт: «Тайно меня за собой Муза упорно влекла». Он постоянно ловил себя на том, что самые тривиальные фразы непременно складываются в стихи. В 25 лет он решает отдать себя поэзии и служить ей до конца.

ВЕХИ ТВОРЧЕСТВА.

Чтобы стать заметной фигурой на поэтическом поприще, надлежало обладать немалым талантом. Увлечение поэзией в «век Августа», как уже писалось, захватило Рим, сделалось модой у состоятельных людей.

Обогащались хозяева книжных лавок: они содержали большое число рабов-переписчиков, принимая заказы от честолюбивых стихотворцев, и не только не платили им гонорары, но брали деньги за выпуск в свет сочинений. Те же, кто не мог издаваться за собственный счет, пробавлялись декламацией своих сочинений в кругу знакомых или снимая для этого специальные залы.

В сонме поэтов выгодно выделялся Овидий: изящный, остроумный, любезный молодой человек, лишенный претензий и внешней импозантности; аристократы, «балующиеся» стихами, имели обыкновение унизывать пальцы множеством колец и перстней. Его манера была сдержанной и неброской. Сама тематика его ранних стихов, лишенных тяжеловесной историко-мифологической учености, посвященных всей гамме любовных перипетий, импонировала слушателям. Его «аполитичность», жизнелюбие, изящный налет эротики, столь контрастировавшие с официальной линией Августа, желавшего навязать обществу строгую мораль, – встречают понимание. Овидий становится популярным поэтом, стихи которого отвечают внутренним устремлениям общества. Он входит в кружок Мессалы Корвина, бывшего полководца, богача, человека широких взглядов, покровителя поэтов. В отличие от Мецената, проводника августовских взглядов, Корвин если и не был оппозиционером, то, во всяком случае, держался независимо от принцепса. В его кружке поэты культивировали один жанр: любовную элегию.

Овидий дебютирует сборником стихов «Песни любви» (иногда название переводится как «Любовные элегии»), выступая в маске изнеженного эпикурейца и слуги Амура. Сборник показал, что поэт удачно осваивает модную тему. Далее следует новая книга «Героини» это поэтические письма литературных и мифологических героинь своим возлюбленным. Пишет он также и трагедию «Медея» на сюжет Еврипида, произведение, до нас не дошедшее. Сохранились лишь лестные отзывы о нем.

Известность Овидия растет. Он выпускает дидактическую поэму «Искусство любви», в которой предлагает исчерпывающие практические советы по части завоевания женщин. За ней следует продолжение «Средства от любви» , рекомендации тем, кто хочет избавиться от неразделенной страсти.

Отойдя от несколько фривольной трактовки любовной темы, поэт переходит к новой фазе. Он пробует силы в крупной форме, демонстрируя одновременно искусство рассказчика. Создает знаменитую поэму «Метаморфозы» своеобразный каталог, свод мифологических преданий, поэтически обработанных. В этот момент на него обрушивается несчастье.

МЕСТЬ АВГУСТА.

Это случилось в 8 г. н. э. Казалось, ничто не предвещало бури. После двух браков Овидий был удачно женат в третий раз, «остепенился». Ему шел уже 51 год. Его авторитет как поэта был прочен. Неожиданно он был вызван к Августу, испытал его гнев, получил приказ покинуть Рим и отправиться в изгнание. Причины высочайшего недовольства до сих пор не вполне выяснены. Сам Овидий говорит о двух: «стихи» и некий «проступок». На этот счет написано множество специальных исследований, выдвинуты разные версии.

Одна причина прозрачна. Август был недоволен общим направлением ранних стихов поэта, их легкомысленным содержанием, шедшим вразрез с его законодательством, имевшим целью укрепление морали. Более того, в стихах «просвечивала» ирония, даже пародирование строгих законов Августа, осуждающих «прелюбодеяние», супружеские измены, безбрачие. Сам Овидий, в сущности, признает свою «вину» в сочинении стихов, хотя исключает какой-либо злой умысел. Попутно он упоминает и о еще какой-то «тайне», которую не может раскрыть.

В школе этого не расскажут:  Спряжение глагола paletter во французском языке.

Почему Овидий на протяжении всех последующих лет не приоткрыл завесу над этой «тайной», говорил о ней туманными намеками, доставлявшими головную боль его биографам и комментаторам? На этот счет существуют разные гипотезы и точки зрения. Возможно, «тайна» имела касательство к обстоятельствам семейной жизни принцепса, как уже писалось, далеко не благополучной. Тема эта была для Августа болезненной. Уже упоминалось, что Август должен был отправить в ссылку дочь Юлию, которой инкриминировалось «безнравственное поведение». Подверглась изгнанию по тем же мотивам и внучка Августа, Юлия младшая. Возможно, Овидий имел какое-то отношение к внучке или к ее окружению, людям, безусловно, «диссидентского» склада, оппозиционно настроенным по отношению к Августу. Не исключено, что Овидий также знал о каких-то неблаговидных вещах, творившихся за стенами императорского дворца, был в курсе тайных хитросплетений Палатинского холма. Предполагают, что Август удалил Овидия как нежелательного свидетеля: ведь поэт не нарушал закона, не был противником режима. В пользу такой версии говорят строки Овидия: «Случай сделал меня свидетелем гибельного зла». «Зачем я что-то увидел? Зачем провинились глаза мои? Зачем, недогадливый, узнал я о чьей-то вине?» – вопрошает сам себя в другом месте. (В этой связи вспоминается, как совсем в другую эпоху, другой диктатор, Сталин, устранял людей, единственная вина которых состояла в том, что они «слишком много знали».)

Во всяком случае, каковы бы ни были конкретные причины ссылки поэта, – это был яркий пример произвола власти, пример расправы с писателем. Событие, оставшееся в истории мировой литературы.

В ССЫЛКЕ.

Известие о предстоящей ссылке, повергло в шок Овидия, человека ранимого. Он думал наложить на себя руки, но друзья удержали. Поэт был уже немолод, ему пошел шестой десяток, его вырвали из семьи, из привычного круга общения, литературной среды и отправили на «край земли». Свой отъезд из Рима и путешествие к месту ссылки он позднее описал в самых мрачных красках. Корабль, на котором он плыл, едва не был поглощен морской стихией.

Изгнанник был поселен в маленьком городке Томы на берегу Черного моря. Ныне на его месте – румынский порт Констанца. Тогда Томы входили во Фракийское царство, вассальное Риму. В городке жили представители местных народностей – геты и сарматы, а также небольшое количество греков, усвоивших нравы и даже одежду варваров. Никто не говорил по-латински. За Дунаем обитали воинственные кочевые племена, неподвластные Риму, которые нередко вплотную подступали к самым стенам Том. Связь с Римом была скверной, сообщения о том, что происходило в столице, Овидий получал нерегулярно. Трудно представить себе худшее наказание для впечатлительного, немолодого, оторванного от семьи поэта, лишенного культурной «подпитки», творческого общения. В этих обстоятельствах спасительной отдушиной оставалась для Овидия поэзия. Но тональность ее, по сравнению с прежними книгами, решительно меняется. Это были стихи новаторские, каковых до него не писалось ни в греческой, ни в римской поэзии. Стихи очень личные, автобиографические. Два сборника: «Скорбные элегии» и «Письма с Понта», написанные в изгнании, прочно вошли в сокровищницу мировой лирики.

Из своего заброшенного «далека» поэт многократно обращается к Августу. Льстит принцепсу, молит о прощении, просит возвратить его в Рим, но тщетно. В 14 г. н. э. Август умирает. У Овидия возрождается надежда. За него хлопочут друзья. Но, когда взошедший на трон Тиберий, сын Ливии, стал демонстрировать свой жесткий, непреклонный нрав (который когда-то пугал его приемного отца, самого Августа), Овидию стало очевидно, что уповать ему не на что. Последней попыткой вырваться из Том стала для Овидия работа над книгой «Фасты», которую поэт собирался поднести Германику, полководцу, приемному сыну Тиберия, человеку высоких нравственных качеств, ценителю поэзии. Но Овидий не успел этого сделать. Поздней осенью 17 или в начале 18 г. Овидий умер. В Томах он и был похоронен, а его желание, чтобы «на юг перенесли его тоскующие кости», так и не осуществилось. В Констанце, в Румынии (где имя Овидия окружено глубочайшим уважением) возвышается памятник поэту, на котором начертана эпитафия, им сочиненная:

Я, здесь лежащий, я тот, кто шалил, любовь воспевая,

Даром погублен своим. Имя поэта Назон.

Ты же, мимо идущий, коль сам любил, ты промолви:

«О да будет легка праху Назона земля».

2. Раннее творчество.

Наследие Овидия представлено 8 книгами, запечатлевшими основные этапы его жизни и творческих исканий. При этом поэт не повторяется, всякий раз осваивает новые формы. Вершиной его творчества остаются «Метаморфозы».

«ПЕСНИ ЛЮБВИ» (Amores).

Жанр любовной элегии, как не раз писалось, был поистине расхожим в римской поэзии «золотого века»: в нем с успехом трудились старшие современники Овидия – Тибулл и Проперций. С большой искренностью они рассказывали о своих переживаниях: Тибулл страдал от неверности Делии и Немесиды, а Проперций не менее пронзительно отзывался на «вероломство» той, которую увековечил под именем Кинфии.

Как и было принято в любовной элегии, Овидий адресовал свои стихи возлюбленной, которая выступает под именем Коринна. Так звали знаменитую греческую поэтессу, которая соперничала с самим Пиндаром и даже брала над ним верх на соревнованиях стихотворцев. Но кем конкретно была овидиева Коринна, знатной ли дамой или великосветской куртизанкой, нам неведомо.

В свои стихах Овидий не чужд юмора, иронии, фривольности. Уверяет, что может одновременно любить двух женщин, ибо если одна неотразимо красива, то у другой – свои приятные достоинства. Он признается в любви Коринне, но не прочь увлечься и рабыней, которая расчесывает ее волосы. Если и не обещает Коринне богатства, то, безусловно, прославит в стихах. Посылает ей кольцо и завидует собственному подарку, поскольку оно столь близко к возлюбленной. О себе он отзывается как о «жертве страстей», которые швыряют его, словно утлый челн. Он – не однолюб, не отделяет себя от римской молодежи, от искателей жизненных удовольствий. Ему претит роль сурового моралиста.

Я никогда б не посмел защищать развращенные нравы,

Ради пороков своих лживым оружьем бряцать.

Я признаюсь – коли нам признанье проступков на пользу, —

Все я безумства готов, все свои вины раскрыть.

Подшучивает он и над ревнивыми мужьями, которые шпионят за женами, что лишь разжигает вожделение их любовников. Добродетельной же позволительно считать ту женщину, которую удерживает не страх, не принуждение, а внутренняя порядочность. Такова гомеровская Пенелопа. Муж, не доверяющий жене, сам подталкивает ее на адюльтер.

В ранних стихах заметен мотив шутливой игры. И это не могло не импонировать римской молодежи. Поэт не устает сравнивать влюбленного с воином, который сражается за предмет своей страсти. И даже подвергается большей опасности, чем на настоящем поле брани. Подобный мотив не мог не восприниматься как ирония по адресу главной римской добродетели: гражданин обязан быть защитником отечества, воином.

Каждый любовник – солдат, и есть у Амура свой лагерь.

Мне, о Аттик, поверь: каждый любовник солдат.

Для войны и любви одинаковый возраст подходит,

Стыдно служить старику, стыдно любить старику.

Нет силы, могущественнее Амура. Сколько поэтов – от Сапфо и Анакреонта до «александрийцев» – писали об этом! И Овидий признается:

Я терзаем Амуром,

Или подкрался хитрец, скрытым искусством вредит?

Да, это так. Уже в сердце сидят тонкоострые стрелы:

Душу мою, покорив, лютый терзает Амур.

«ГЕРОИНИ» (Heroides).

И во второй книге Овидий обнаружил новую грань своего таланта – способность проникать в мир женской души. Опираясь на литературный и мифологический материал, «соревнуясь» с великими мастерами, он должен привносить в уже готовые сюжеты свою фантазию, воображение. Но при этом с большей полнотой показывать переживания своих героинь.

В первом сборнике Овидий предстает неплохим знатоком как женской психологии, так и нравов аристократического Рима. Но нетрудно заметить, что любовь, о которой он пишет, нередко – светское развлечение, участники которого как праздные молодые люди, так и матроны или гетеры. Конечно же, Овидия интересовали и иные, более серьезные чувства, женщины сильных и глубоких страстей.

Книга «Героини» оригинально построена – как серия писем женщин, персонажей мифов и героинь прославленных литературных произведений Гомера, Еврипида, Вергилия.

Они пребывают в разлуке со своими мужьями и возлюбленными. Глубинный мотив писем – горечь разлуки, тоска, одиночество, ревность, тревога.

В книге «Героини» 15 писем, написанных от лица женщин. Новизна их в том, что письма, близкие по жанру к посланиям, сохраняя глубоко личную интонацию, исповедальный тон, облечены в блестящую поэтическую форму.

При этом их авторы по своему психологическому облику напоминают современных Овидию римлянок, знатных матрон. Открывает, и не случайно, эту галерею женщин гомеровская Пенелопа, олицетворение верной супруги. Не была ли она для Овидия идеалом на фоне бесконечных разводов, супружеских измен, семейных скандалов – этой приметы светской жизни в Риме?

Шлет Пенелопа, тоскуя, скитальцу привет Одиссею;

Ей не поможет ответ: сам поскорее явись.

Шутливая, ироничная интонация «Песен любви» исчезает. Глубокие чувства требуют серьезной тональности:

Ныне ж сама я не знаю, чего мне, безумной, бояться;

Все мне ужасно, большой дан моим страхам простор.

Еще одна героиня Овидия – знаменитая поэтесса Сапфо. Овидий отталкивается от легенды о несчастной любви Сапфо к прекрасному юноше Фаону, которого богиня Афродита сделала красивейшим из смертных. Согласно легенде, не добившись взаимности, Сапфо бросилась в море с Левкадской скалы и погибла. В своем послании Сапфо описывает те места, где она бродила вместе с Фаоном. Поэтесса одинока и с тоской вспоминает «счастье былое».

Вот и знакомый мне дерн: нашу тяжесть он часто изведал,

Вижу, былинки его все еще криво стоят.

Среди овидиевых героинь – нимфа Энона, возлюбленная Париса, которую он оставил, увлеченный прекрасной Еленой, женой Менелая. Уязвленное самолюбие, ревность терзают Энону, которая всячески желает унизить соперницу:

Пусть она блещет красотой: не пристала красавице гордость,

Ей, что пришельцем пленясь, брачных забыла богов!

Да и сам Парис напоминает римского щеголя, который, используя служанку Елены, находит дорогу к сердцу возлюбленной, да еще унижает ее мужа Менелая.

Муки страсти – в письме Дидоны, героини «Энеиды», адресованном Энею. Недолго длилось их счастье. Боги повелели Энею оставить карфагенскую царицу, чтобы отплыть в Италию и основать там римское государство. Для Дидоны же нет ничего желаннее, чем быть вместе с возлюбленным:

Если стыдишься жены, зови не женой, а хозяйкой;

Только б остаться твоей, всем бы готова я быть.

В отчаянии Дидона сообщает Энею, что готова уйти из жизни, бросившись на меч:

Если б тебе повидать, как это пишу я посланье;

Пишет рука, на груди ж меч уж троянский лежит;

Слезы, стекая с ланит, по стали бегут обнаженной;

Вот-вот заместо тех слез кровью окрасится сталь.

Среди овидиевых героинь – Брисеида, рабыня, наложница Ахилла, которую отнял у него Агамемнон; неистовая Медея, еврипидовская героиня, оставленная мужем Ясоном и одержимая жгучей жаждой мести; Федра, другое создание Еврипида, которая уподобляет равнодушного к ней Ипполита римским франтам, пагубным для женских сердец.

Трогательна мифологическая Ариадна, дочь Критского царя Миноса. Когда афинянин Тезей прибыл на Крит, чтобы сразиться со страшным быком Минотавром, он был приговорен к смерти и заточен в подземелье. Благодаря Ариадне, с помощью ее легендарной нити, он выбирается вместе с пленниками из лабиринта. С Ариадной Тезей отправился в обратный путь и остановился на острове Наксос. Ночью во сне к Тезею явился Дионис и приказал отправиться в дальнейший путь. Когда поутру дочь Миноса проснулась, то помяла, что покинута. Ее письмо, обращенное к Тезею, исполнено тоски, хотя Ариадна чувствует, что вряд ли оно дойдет до адресата.

Я, не успев пробудиться, со сладкой истомою в членах, —

Длань простираю свою, чтобы Тезея обнять —

Нету его. И вторично тянусь я, и дальше хватаю,

Дальше по ложу всему, бедная: нету его!

В сущности, каждый женский монолог в книге Овидия – драматическая история. Заключенный в них накал переживаний давал благодарный материал для инсценировок, которые делались по книге Овидия. Голоса его героинь взволнованно звучали с римской сцены. Помимо 15 героинь в книге были добавлены еще письма знаменитых мужей, обращенных к любимым: среди них Парис, Леандр, Аконтий. Ученым удалось доказать их принадлежность перу Овидия.

«ИСКУССТВО ЛЮБВИ» (Ars amatores).

«Певец любви, певец богов», как назвал его Пушкин, Овидий запечатлел разные грани любовного чувства. Каждая его новая книга не повторяла предыдущую, отличалась свежей трактовкой темы. На этот раз поэт пишет о любви как о предмете, достойном изучения, анализа. Себя он представляет экспертом, знатоком, излагающим свои советы и рекомендации в назидательной форме. Иногда название книги переводится не только как «искусство», но и «наука» любви.

В античной поэзии заметную роль играл дидактический элемент: об этом свидетельствует поэма «Труды и дни» Гесиода. Активно прибегали к поэтической дидактике и римляне: таковы земледельческая поэма «Георгики» Вергилия, философский эпос «О природе вещей» Лукреция, изложение в стихотворной форме наиглавнейших вопросов мироздания. В эпоху Овидия дидактические поэмы, а также «руководства», причем на самые экзотические темы, читались с большой охотой. Они появлялись в немалом количестве: стихотворные трактаты о лечении змеиных укусов, игре в кости, косметических средствах, приеме гостей, сервировке столов и т. д.

В книге «Искусство любви» сорокалетний поэт демонстрирует такие свои качества, как наблюдательность, знание мужской и женской психологии, остроумие, сочетание шутливого и серьезного тона. Он – эрудит в истории и мифологии. Добавим еще и явленные им навыки ритора, декламатора. Свои наставления Овидий «систематизирует».

Он наставляет молодых людей в трех главных вещах: во-первых, как и где искать предмет любви; во-вторых, как его завоевать; в-третьих, как удержать возлюбленную. Женщины в трактате Овидия – это великосветские гетеры, связи с которыми – в порядке вещей в аристократическом Риме.

Поэма состоит из трех книг. В первой книге поэт объясняет, что девушек следует искать на общественных праздниках, в театрах, цирках, во время гладиаторских боев, других общественных представлений, на модном водном курорте в Байях. Он иногда называет девушек «дичью», а юношей «охотниками». Претендуя на «научность», поэт постоянно подкрепляет свои поучения ссылками на мифологические и исторические примеры. Его эрудиция по этой части не уступает его поэтической технике. Он исходит из того, что женщины посещают театр, «не только чтобы посмотреть, но чтобы на них посмотрели».

Что до завоевания женских сердец (вторая книга), то поэт предлагает наиболее надежные приемы. Для этого мужчине необходимо увериться в собственной неотразимости. Удачливому любовнику следует модно одеваться, демонстрировать любезность и остроумие. Сближение с дамой полезно начинать со знакомства с ее служанкой, с которой также уместно завязать интригу. Начинать следует с обещаний, но при этом избегать разорительных расходов. Производит впечатление любовное письмо, изящное и пропитанное тонкой лестью. Если на подобное письмо не последует ответа, надо продолжать писать в аналогичном духе.

В конце концов подобные послания возымеют действие. Неразумно пренебрегать клятвами, даже если в дальнейшем они могут оказаться и невыполнимыми. Влюбленному стоит являть даме воочию свои переживания, слезы, тоску. Нельзя пренебрегать настойчивостью при срывании поцелуя. Влюбленный может быть уподоблен тому, кто добивается выгодной должности и ради своей цели прибегает к заискиванию и подкупу.

Овидию явно не по душе те, кто уповают на успех, полагаясь лишь на силу денег. Истинное украшение влюбленного – не его толстый кошелек, а живой интеллект, простота и естественность поведения. «Будь всегда внимателен к любимой женщине», – напоминает Овидий. Выгодно маскировать любовь и преподносить ее под видом дружбы. Необходимо скрывать избранницу от близких и особенно от друзей, которые из зависти не преминут отбить ее. Вообще же, любовной науке противопоказан шаблон. Каждая женщина – неповторима, а потому средства ее покорения должны варьироваться в зависимости от ее возраста, характера и темперамента.

Особое искусство – сохранить любовь женщины. Следует помнить: если ты достоин любви, то и будешь любим. Внешность мужчины, его привлекательность – существенны. Но они преходящи, подвержены времени. Красота с годами тускнеет, годы ее не щадят, после увядания розы на стебле остаются лишь шипы.

Зато нравственные, моральные качества гораздо долговечнее. Влюбленному следует расширять свои познания, воспитывать чувства, обогащать внутренний мир. Духовное богатство – главный капитал. Любовь должна быть «мудрой». Влюбленный да не устанет восхищаться прелестями женщины, но при соблюдении чувства меры: «Искусство помогает, если оно скрыто». Женщину полезно приучить к тому, что поклонник всегда при ней, но порой стоит «инсценировать» и легкое охлаждение. Пробудить ревность, подозрение относительно возможной соперницы, памятуя, что за размолвкой следует пламенное и сладостное примирение.

Поэт рекомендует отдавать предпочтение женщине среднего возраста перед юной: старое вино лучше молодого. Многоопытная женщина способна полнее разделить страсть любовника.

Тема третьей книги выражена в словах: «Ныне наука твоя женщинам помощью будь». Овидий дарует читательницам «оружие» для «любовного сражения». Кажется, ни одной детали не упускает находчивый поэт: советует, как холить свою красоту, пользоваться косметикой, расчесывать волосы, скрывать с помощью одежды природные недостатки, работать над голосом, над манерами.

Женская поступь – немалая доля всей прелести женской,

Женскою поступью нас можно привлечь и спугнуть.

Подобные и многие другие ухищрения играют немалую роль в жизни галантных римлянок. Женщину украшает умение играть на музыкальных инструментах, знание литературы, особенно любовной лирики, сочинений Сапфо, Тибулла и Проперция. То же относится к искусству сочинения любовных признаний. Расчетливой женщине пристало выбрать верный подход к любовникам: брать деньги с богатых, а поэтов, обычно малосостоятельных, – щадить. Ведь поэты обладают неоценимым достоинством: они способны обессмертить возлюбленную в стихах.

«Искусство любви» – наиболее фривольная книга Овидия. Поэт перечисляет приемы соблазнения мужчин, которыми пользуются гетеры. Особенно притягательны женщины многоопытные. На них полезно ориентироваться юным дамам полусвета. Завершается поэма стихами весьма откровенного содержания, описанием различных видов интимных отношений и обращенным к дамам настоятельным советом: «Женщины, знайте себя!»

Поэт уверен, что его советы окажутся более чем продуктивны:

Пусть же юношам вслед напишут юные жены

На приношеньях любви: «Был нам наставник Назон»!

Игривый тон поэмы не мешает Овидию оставаться знатоком человеческой психологии и тонкостей любовной сферы. В поэме рассеяно немало афористических строк: «Чтобы любовь заслужить, мало одной красоты»; «Лучше всего привлекает сердца обходительность в людях»; «Не был красивым Уллис, а был он красноречивым»; «Женщина к поздним годам становится много искусней»; «Чтобы оставаться с тобой, должна твоя женщина помнить, что от ее красоты стал ты совсем без ума»; «Путь к овладению – мольба»; «Любит женщина просьбы мужские – так расскажи ей о том, как ты ее полюбил».

«СРЕДСТВО ОТ ЛЮБВИ» (Rcmedium amores).

Поэма «Искусство любви» имела успех, хотя Овидию пришлось услышать и упреки в непристойности. Тогда поэт обнародовал своеобразное продолжение своего сочинения, небольшую поэму «Средство от любви». На этот раз поэт дает советы тем мужчинам, которым любовная связь причиняет страдания. Любовь – вид болезни. И Овидий перечисляет лекарства от нее, не менее эффективные, чем те, которые были рассчитаны на разжигание взаимной любви.

Путь к выздоровлению – избавление от несчастной любви: «Противься началу: поздно применять целебные средства, хотя болезнь от времени усилилась». Помогают излечению какие – то практические дела: отъезд в деревню и труд в саду или в поле; воспоминание о коварном нраве возлюбленной, о ее физических недостатках; пребывание в обществе, спасающем от одиночества; отказ от чтения эротической поэзии. Но самое надежное, проверенное средство – завести себе новую возлюбленную.

3. «Метаморфозы».

В истории римской поэзии эпический жанр представлен двумя «вершинными» произведениями: это «Энеида» Вергилия и «Метаморфозы». Книга Овидия, его наиболее масштабное произведение, отлична по характеру от шедевра Вергилия. Вместе с тем опыт автора «Энеиды» Овидий, конечно же, учитывал. Общее у них – это эпический размах. Но Овидий был далек от того, чтобы сочинить национальную героическую поэму по примеру Вергилия; она не отвечала его творческой индивидуальности. Подвиги на поле брани не были его стихией. Но то, что он написал, было не менее весомо.

После выхода трех книг, насыщенных любовной тематикой, Овидий, вступивший в новый этап творчества, придает ему новое направление. «Метаморфозы» – это обширное произведение, написанное дактилическим гекзаметром, объемом около 12 тысяч стихов, составляющих 15 книг. «Метаморфозы», буквальный смысл: превращения. Перед нами примерно 250 мифов, увлекательных и многокрасочных, о различных превращениях людей, мифологических героев, зверей в растения, камни, звезды, в различные предметы. Работе над этим сочинением Овидий отдал почти семь лет и успел завершить труд как раз в канун злосчастной ссылки.

ОБЩИЙ ХАРАКТЕР ПОЭМЫ.

Овидий подарил соотечественникам, да и последующим поколениям поэтический свод множества мифологических сюжетов. В этой поэме, новаторской по замыслу и структуре, – синтез достижений римской поэзии. Здесь тонкое описание человеческих чувств, одухотворенные картины природы, символика и верования; наглядные живые детали и подробности. Главное же – духовная жизнь древнего мира. Это была поэма, не похожая ни на «Илиаду» Гомера, ни на «Энеиду» Вергилия, ни на «О природе вещей» Лукреция. Произведение в жанровом отношении не имеет аналогов в античной поэзии.

ИСТОЧНИКИ.

Работая над своей поэмой, погружаясь в библиотечные фолианты, консультируясь с учеными филологами, поэт овладел целым сводом знаний по мифологии. Особенно полезны оказались для него сочинения греческих авторов, по большей части эллинистической эпохи, предлагавших обработки легендарно-мифологических сюжетов. Мотив превращений любили художественно осваивать поэты эпохи эллинизма: Эратосфен писал о превращении людей в звезды; Бойс – в птиц; присутствовал подобный мотив у Каллимаха в его главном сочинении «Причины», сборнике стихотворений элегического настроения. В дальнейшем многие использованные Овидием тексты были утрачены; лишь благодаря ему мифы и дошли до нас. Однако не только сведения, добытые из книг, питали поэта.

Еще в юности, во время странствий по Греции, Малой Азии и Сицилии, Овидий побывал в тех местах, где, как считалось, развертывались события и эпизоды, запечатленные в мифах и легендах. Так, в Фессалии он видел реки, на берегах которых резвилась прекрасная нимфа, обращенная в лавр; в Сицилии – пещеру, войдя в которую Плутон унес Прозерпину в подземное царство; около Сиракуз – источник Аретузы, нимфы, любви которой домогался влюбленный в нее Алфей.

Добавим к этому, что отдельные легендарно-мифологические эпизоды и образы были увековечены в скульптурных изваяниях, в мозаике, вазовой живописи, в элементах архитектуры, даже в украшениях, ставших частью быта. Римские матроны, например, считали, что янтарные бусины из их ожерелий – это капли окаменевшего сока. Они вытекли из тополя, и являли собой слезы сестер Фаэтона, которые были превращены в тополя. Другая деталь украшений – кораллы. Существовало мнение, что это – побеги подводных растений, отвердевающих, если их извлечь из воды. Произошло же это потому, что когда-то герой Тезей положил на них голову страшной Медузы, взгляда которой было достаточно, чтобы предмет, на который она взглянула, окаменел.

Мифы, составившие прославленную книгу Овидия, – плод фантазии людей в далекой древности. Для эллинов эпохи Гомера многое в мифах было живым, реальным предметом веры. Для современников Овидия, живших в иное историческое время, это были во многом лишь красивые сказки. Вряд ли они верили в подобные превращения. Значит ли это, что Овидий написал сочинение, имеющее лишь историческую ценность?

Думается, что это не так. Подлинная энциклопедия мифов, им накопленная, – это не только сокровищница сюжетов. В пестрых, красочных сюжетах заключался общечеловеческий смысл. За легендой и сказкой просвечивала правда человеческих индивидуальностей и отношений. В них было все: любовь и ревность, коварство и великодушие, трогательная дружба и супружеская привязанность, материнская нежность и властолюбие и многое другое.

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ОБРАБОТКА МИФОВ.

Чтобы все это донести до читателя, необходим был гибкий, сильный поэтический дар Овидия. Многие сюжеты были хорошо знакомы его современникам, находились «на слуху». Овидий не просто стремился их воспроизвести. Он их эстетически преображал, придавал им наглядность, красочность и достоверность.

С этой целью он проводил необходимый отбор материала, отсекал все лишнее. Крайне важна была для него акцентировка деталей, подробностей наиболее значимых, которые он мог и расширить и углубить. Это придавало его легендарно-сказочному миру осязаемость и конкретность. Он мог также трансформировать отдельные сюжетные линии мифа, чтобы добиться большей впечатляющей силы.

Так, художественно освоен им миф о Пигмалионе, один из самых поэтичных. Древняя легенда гласила, что царь Кипра Пигмалион был влюблен в сделанную из слоновой кости статую богини Венеры, которую он считал живым существом. У Овидия в легенду внесены коррективы. Царь Пигмалион превращен в скульптора. Он сам сотворил дивную статую, причем не богини, а смертной женщины. Наконец, поэт заставляет статую ожить от любви ее создателя.

У Овидия миф обретает философское наполнение. Тема этой прелестной миниатюры – природа художественного творчества, глубоко близкая Овидию. Сказочный сюжет убеждает: только те творения искусства совершенны и жизненны, созданию которых художник отдал вдохновение, жар души. Скульптор Пигмалион был оскорблен пороками женщин, которых за их непристойное поведение Венера обратила в камень. Пигмалион жил «холостой, одинокий» и ложе его «лишено было долго подруги». Вот как описывает Овидий его творческий процесс:

А между тем, белоснежную он с неизменным искусством

Резал слоновую кость. И создал он образ – подобной

Женщины свет не видал, – и свое полюбил он созданье!

Девушки было лицо у нее; совсем как живая,

Будто бы с места сойти она хочет, да только страшится.

Вот до чего было скрыто самим же искусством искусство!

Диву дивится творец и пылает к подобию тела.

Часто протягивал он к изваянию руки, пытая,

Тело ли это иль кость? Нет, это не кость! – признается.

Деву целует и мнит, что взаимно.

Влюбленный в свое создание, скульптор приносит богам жертвы, молит их дать ему жену, которая была бы похожа на гу, что из кости. Богиня Венера слышит его мольбы. Мрамор смягчается. «Тело пред ним – под перстом нажимающим жилы трепещут». Статуя оживает.

Он наконец к неподдельным устам – и чует лобзанья

Дева: краснеет она и, подняв свои робкие очи

Светлые к свету, зараз небеса и любимого видит.

Гостьей богиня сидит на устроенной ею же свадьбе.

В поэтической версии проявилось мастерство Овидия. Не случайно этот миф, именно благодаря Овидию, многократно становился источником художественного воплощения едва ли не во всех видах искусств: здесь и знаменитая комедия Б. Шоу «Пигмалион», и популярный мюзикл Ф. Лоу «Моя прекрасная леди», и кантата И. Баха, и оперы Рамо и Керубино, и оперетта Зуппе «Прекрасная Галатея», и многие другие.

КОМПОЗИЦИЯ.

Кажется, что в овидиевых «Метаморфозах» нет четкого плана: один миф «перетекает» в другой. Однако это не так: обширный материал, собранный и обработанный поэтом, подчинен внутренней логике и общей философской концепции, а также целесообразно выстроен.

В заключительной пятнадцатой книге излагаются взгляды Пифагора (VI в. до н. э.), знаменитого греческого философа, основателя собственной философской школы, своеобразного братства учеников, т. н. пифагорейцев. (Ученый был также математиком, и школьники знакомятся с основами геометрии, осваивая теорему Пифагора.) Овидий, возможно, не без влияния Лукреция, следующим образом художественно формулирует для читателя закон вечного изменения.

Вещи, одни из других возрождает обличья природы.

Не погибает ничто – поверьте! – в великой вселенной.

Разнообразится все, обновляет свой вид; народиться —

Значит начать быть иным, чем в жизни былой; умереть же —

Быть, чем был, перестать; ибо все переносится в мире

Вечно туда и сюда: но сумма всего – постоянна.

Материал в «Метаморфозах» сгруппирован в исторической последовательности . И об этом «зачин» в первой песне поэмы:

…Боги – ведь вы превращения эти вершили, —

Дайте ж замыслу ход и мою от начала вселенной

В школе этого не расскажут:  Спряжение глагола laïciser во французском языке.

До наступивших времен непрерывную песнь доведите.

ОСНОВНЫЕ МИФЫ.

Превращения начались уже в древнейшее время. Мир пребывал в состоянии бесформенного хаоса , который стал обретать постепенно более гармоничные и упорядоченные очертания. Далее следуют четыре традиционных века, как полагали древние: золотой, серебряный, медный и железный, за которыми следовал потоп.

От древности Овидий переходит к современности, к Юлию Цезарю, превратившемуся в комету. Но исторический принцип не выдерживается до конца. В дальнейшем мифы располагаются с точки зрения своего происхождения и тематики. В книгах III и IV излагаются старинные мифы фиванского цикла, связанные с такими известными фигурами, как Кадм, Гармония, Тиресий.

В эти книги включены и две широко популярные новеллы о Нарциссе и Эхо, о Пираме и Тисбе.

НАРЦИСС.

Редкой красоты юноша, сын речного бога Кефисса, Нарцисс отверг любовь нимфы Эхо, за что был наказан богами. Они побудили его влюбиться в собственное отражение в воде студеного ручья.

Жажду хотел утолить, но новая жажда возникла:

Воду он пьет, а меж тем – захвачен лица красотою,

Любит без плоти мечту и призрак за плоть принимает.

Сам он собой поражен, над водою застыл неподвижен.

Юным похожий лицом на изваянный мрамор паросский.

Терзаемый неразделенной страстью, герой мифа умирает и превращается в нарцисс, в «шафранный цветок с белоснежными вокруг лепестками». Этот персонаж дал название психологическому явлению, т. н. нарциссизму, т. е. самолюбованию. Овидий предложил поэтическую версию одного из самых популярных и поэтичных античных мифов, который послужил источником для пьес Кальдерона и Руссо, опер Скарлатти, Глюка, Масснэ, картин Тинторетто и Пуссена.

ПИРАМ И ТИСБА.

Немалый успех выпал и на долю мифа о Пираме и Тисбе. Он был распространен на Востоке, обыгрывал традиционный мотив любви, оказавшейся сильнее смерти. Овидий расцветил его своей фантазией. Влюбленные молодые люди жили в двух домах, примыкавших друг к другу, но брак им запретили отцы. Пирам и Тисба могли разговаривать, видеть друг друга, пользуясь узкою шелью в стене. Бессильные бороться с охватившей их страстью, они решили встретиться на воле, за пределами города, близ гробницы у дерева с плодами белого цвета.

Первой к гробнице приходит Тисба, которую замечает львица, распаленная «свежею кровью бычачьей»; Тисба успевает укрыться в пешере, но при этом теряет покрывало. Его хватает львица, рвет на части своей окровавленной пастью. Когда к месту назначенной встречи приходит Пирам, то замечает покрывало с пятнами крови. Его первая мысль: «Львица растерзала Тисбу». Обливаясь слезами, Пирам винит себя в гибели Тисбы. В отчаянии Пирам пронзает себя кинжалом. Его кровь окрашивает в пурпурный цвет ягоды тутового дерева. Вскоре, выйдя из пещеры, Тисба находит умирающего Пирама. Она решает вслед за ним уйти из жизни:

Погубили тебя, о несчастный,

Руки твои и любовь! Одинаково смелой рукою

Я обладаю: любовь же моя меня сделает сильной.

Я за тобою пойду и, несчастная, буду считаться

Смерти Пирама причиной и спутницей.

Тисба бросается на меч Пирама и умирает. Плоды же дерева хранят цвет крови двух несчастных, которые «покоятся в урне единой». Этот сюжет был использован Чосером в «Кентерберийских рассказах», дан в пародийном ключе в «Сне в летнюю ночь» Шекспира; воплощен в картине Кранаха старшего и опере Глюка.

НИОБА.

Мифы в V–VII книгах относятся ко времени знаменитого похода аргонавтов в Колхиду за золотым руном. Это мифы о Ясоне, Медее, персонажах, памятных по трагедии Еврипида «Медея». Здесь мы встречаем знаменитую новеллу о Ниобе, дочери Тантала, жене царя Фив Амфиона.

Поначалу судьба была к ней благосклонна: она принадлежала к древнему роду, ее муж был могущественным властителем, но всего более Ниоба гордилась своими многочисленными детьми: семью сыновьями и семью дочерьми. В своем материнском тщеславии она позволила себе насмеяться над самой богиней Латоной.

Ниоба посчитала себя выше ее и знатнее, поскольку Латона родила только двух детей, Аполлона и Артемиду. Задетая за живое, Латона жалуется своим могущественным детям на Ниобу, которые решают ее жестоко покарать. Одного за другим поражают они стрелами всех сыновей Ниобы; Овидий подробно описывает гибель каждого из них. Убивает себя в отчаянии ее муж Амфимон.

Безмерно горе Ниобы, потерявшей и детей и супруга:

О, как Ниоба теперь отличалась от прежней Ниобы,

Что от Латониных жертв недавно народ отвращала

Или по городу шла, по улице главной, надменна.

Всем на зависть своим! – А теперь ее враг пожалел бы.

К хладным припала телам; без порядка она расточала

Всем семерым сыновьям в последний раз поцелуи.

Затем одна за другой умирают и все семь сестер. В ужасе Ниоба цепенеет, Зевс превращает ее в скалу.

Ниоба остается художественным символом как надменности, так и неизбывного страдания. История гибели ее детей, Ниобидов, сделалась популярной в искусстве. В VI в. н. э. в Риме были обнаружены четырнадцать фигур, изображающих группу Ниобид. Высказывается предположение, что это копия композиции, созданной греческим скульптором Скопасом.

ДЕДАЛ И ИКАР.

В книгах VIII–IX – мифы, относящиеся ко времени Геракла. Среди них – прославленный миф о Дедале и Икаре. Во время полета с острова Крит со своим отцом, мифическим скульптором Дедалом, юноша Икар пренебрег родительским предостережением и, поднявшись высоко вверх, приблизился к солнцу, после чего воск, скреплявший перья искусственных крыльев, растаял, и Икар упал в море. В этом сюжете, также получившем многообразный отзвук в искусстве, отразилась в наивно-трогательной форме вековая мечта человечества о покорении воздушного пространства.

ФИЛЕМОН И БАВКИДА.

Исполнен жизненной правды миф о Филемоне и Бавкиде, благочестивой супружеской паре стариков. Когда в ту болотистую местность, где жили герои мифа, спустились инкогнито Юпитер и Меркурий (по греческой версии Зевс и Гермес), их соседи не оказали им достойного гостеприимства. Только Филемон и Бавкида, несмотря на крайнюю бедность, щедро поделилась с пришельцами своими скромными запасами. «Открывшись», растроганные боги решили покарать соседей, но вознаградить стариков. Поля соседей подверглись затоплению, на месте же дома четы стариков вознесся храм, жрецами которого они стали. Отозвались боги и на их нижайшую просьбу: позволить им уйти из жизни одновременно. Так и происходит, после чего они превращаются в два дерева, «от единого корня возросших». Пафос этой истории выражен в словах: «Праведных боги хранят: почитающий – сам почитаем».

Филемон и Бавкида остались в памяти: они – воплощение супружеской любви, пронесенной до старости, до последнего дыхания. Гёте увековечил эту мифологическую супружескую пару в финальных сценах второй части «Фауста». У Гёте Филемон и Бавкида символизируют как любовь, так и патриархальность: их скромная хижина гибнет в процессе осушения болота. Старинный быт разрушается в ходе неумолимого экономического прогресса. Образы Филемона и Бавкиды оживают в операх Гайдна и Гуно, в живописи Рубенса и Рембрандта.

ДРУГИЕ МИФЫ.

Среди мифов X книги – мифы об Орфее и Эвридике, о Гиацинте; в XI книге – мифы о золоте Мидаса, о Пелее и Фетиде, родителях Ахиллеса. В XII–XIII книгах собраны мифы, связанные с троянской войной, с историей Ифигении в Авлиде (известной по трагедиям Эсхила и Еврипида), с гибелью Ахиллеса, с судьбой жены Приама Гекубы.

Воспроизвел Овидий и историю любви циклопа Полифема и нимфы Галатеи, поэтически воплощенной в XI идиллии Феокрита.

БОГАТСТВО ХУДОЖЕСТВЕННОГО МИРА ПОЭМЫ.

Заключительные книги «Метаморфоз» (XIII–XV) переносят читателя уже в мифологическую историю Рима.

Вслед за Вергилием Овидий поэтизирует возникновение Рима от троянцев, приплывших в Италию во главе с Энеем. Возвеличивается и легендарный римский царь Нума Помпилий, который усваивает уроки мудрости, преподанные Пифагором. Нуме приписывается реализация многих благотворных государственных деяний, законов и решений. Завершается эта тематическая линия историей Юлия Цезаря. Его гибель стала началом его бессмертия.

В римский явилась сенат и, незрима никем, похищает

Цезаря душу. Не дав ей в воздушном распасться пространстве,

В небо уносит. И там помещает средь вечных созвездий.

И, уносясь, она чует: душа превращается в бога…

В «Метаморфозах», может быть «главной книге» Овидия, его художественная палитра обогатилась, засверкала новыми красками. В первых книгах его талант реализовался в изображении переживаний, связанных с разными гранями любви. В поэме встречаются сцены и эпизоды, отражающие трагические, мрачные аспекты бытия. Царь Эгины, например, рассказывает Кефалу о безжалостной эпидемии чумы, обрушившейся на его страну:

Ведомо, что и в ключи и в озера проникла зараза,

А по пустынным полям и не вспаханным вовсе блуждали

Многие тысячи змей, ядовитыми делали реки,

В смерти собак, и овец, и быков, и зверей, и пернатых

Явственна стала впервой недуга нежданного сила.

Изображал он и людей, согбенных нуждой, нищетой; таково описание богини Голода, поражающее непривычными для Овидия натуралистическими деталями:

Ногтем и зубом трудясь, рвала она скудные травы,

Волос взъерошен, глаза провалились, лицо без кровинки,

Белы от жажды уста, изъедены порчею зубы,

Кожа тверда, под ней разглядеть всю внутренность можно.

Овидий без ложной скромности отдавал себе отчет относительно масштаба своих творческих усилий. Финальный аккорд «Метаморфоз» перекликается с «Памятником» Горация:

Вот завершился мой труд, и его ни Юпитера злоба

Не уничтожит, ни меч, ни огонь, ни алчная страсть.

Он верит в собственную «метаморфозу». В то, что истинный поэт продолжает жить в своих творениях:

Лучшею частью своей, вековечен, к светилам высоким

Я вознесусь, и мое нерушимо останется имя.

Всюду меня на земле, где б власть не раскинулась Рима,

Будут народы читать…

4. «Фасты».

Эта книга осталась неоконченной, она писалась параллельно с «Метаморфозами». «Фастами» называлась книга, в которой римские жрецы отмечали праздничные и непраздничные даты, а также дни, посвященные отдельным богам, торжествам и т. д. Работая над «Фастами», Овидий творил в русле официальной идеологии Августа, который, будучи избран верховным жрецом в 13 г. до н. э., заботился о сохранении и закреплении римской религиозной обрядности, возрождении «славы предков». Свою книгу Овидий намеревался посвятить принцепсу.

Книга – своеобразный месяцеслов; поэт успел написать шесть частей из задуманных двенадцати, в каждой из которых характеризуется один месяц. Например, третий месяц года посвящен Марсу, богу войны, одному из любимых у римлян, известных своей воинственностью. Этот месяц славен также полевыми празднествами. Четвертый месяц – месяц Венеры, богини любви, которую чествовали в Риме самым пышным образом; от нее происходит и Эней, и весь римский народ. Каждая книга включает описание поверий, преданий; они перемежаются экскурсами в историю Рима, прославлением таких великих деятелей, как Юлий Цезарь и продолжатель его дела, многославный представитель династии Юлиев – Август. Особую ценность этому произведению придавало то, что «Фасты» – новое доказательство щедрости таланта и интересов Овидия, который удачно осваивал богатства римского фольклора.

5. Позднее творчество.

В ссылке Овидием написаны две знаменитые поэтические книги: «Скорбные элегии» (Tristia) и «Послания с Понта» (Epistulae ex Ponto), а также ряд мелких произведений. Стихи поры изгнания – глубоко личные, искренние. Они – зеркало переживаний и размышлений поэта в самую несчастную пору его жизни. «Скорбные элегии» создавались в первые три-четыре года пребывания в ссылке. Это собрание стихов, элегических по настроению, составивших пять книг. В каждой книге по 10–15 элегий; в них Овидий близок к стилистике александрийской поэзии. «Послания с Понта» писались позднее, примерно в заключительное пятилетие жизни поэта. Это стихотворные обращения к разным лицам, по преимуществу друзьям и близким поэта; они также образуют пять книг.

«СКОРБНЫЕ ЭЛЕГИИ».

Общая тональность поздних стихов – грустная. В них – настроения тоски, горечи, постоянно упоминаются слезы, нескрываемая душевная боль. Одна из главных внутренних тем – страдания, выпавшие на долю изгнанника. В третьей элегии 1-й книги Овидий вспоминает последнюю ночь в Риме, перед тем как покинуть его, как оказалось, навсегда.

Только представлю себе той ночи печальнейший образ,

Той, что в Граде была ночью последней моей.

Только лишь вспомню, как я со всем дорогим расставался, —

Льются слезы из глаз даже сейчас у меня.

Поэта гнетут тяжелые условия жизни в ссылке, непривычный быт, суровая природа, климат. Для него тяжелы оторванность от друзей, духовный вакуум, неизбывное одиночество.

ОБРАЩЕНИЯ К АВГУСТУ.

Другая тема связана с фигурой Августа. Поэт приторно льстив по отношению к императору, неистощим в эпитетах, относящихся к мудрости принцепса, его величию, заслугам перед Римом. Для него, Овидия, Август – бог, главная черта которого – милосердие, на которое поэт уповает. Августу посвящена «Элегия единственная», составляющая 2-ю книгу «Скорбных элегий». Овидий признает свою вину в создании «злосчастных» книжек и стихов, называет трактат «Наука любви» причиной высочайшего неудовольствия. Он готов себя неумеренно корить.

Горе! Зачем я учен, зачем родители дали

Образование мне, зачем я узнал!

Я ненавистен тебе моей сладострастной «Наукой».

Видишь к запретной любви в ней подстрекательство ты.

Не от уроков моих научились жены изменам,

Ибо не может учить тот, кто неопытен сам.

Поэт уверяет Августа: его стихи отнюдь не подрывали «нравственность». Да и написаны они не о целомудренных матронах, а о гетерах. А главное, неправомерно изображаемое поэтом переносить на него самого.

Верь мне, привычки мои на мои же стихи не похожи:

Муза игрива моя, жизнь – безупречно скромна.

Подобные оправдания, подкрепленные ссылками на мифологические и исторические примеры, перемежаются неумеренными славословиями в адрес великого Августа. Попутно Овидий перечисляет римских поэтов, воспевавших любовь и наслаждение, среди которых Пропорций, Тибулл, Катулл и другие. Однако никто не собирался их за это наказывать.

«ПОСЛАНИЯ С ПОНТА».

Важное место в этой книге – общение, пусть мысленное, с друзьями. Среди адресатов его посланий – Брут, Фабий Максим, Север, Германик Цезарь и многие другие. Круг его симпатий и привязанностей широк и разнообразен. Дружба – неоценимый дар, и Овидий неистощим, описывая разные формы ее проявления. С некоторыми из адресатов посланий поэт переписывался, находясь в ссылке, и это укрепляло его душевные силы. Среди друзей немало литераторов, разделявших его художественные пристрастия. Он оживляет счастливые моменты их общения и, желая друзьям добра, уповает на их великодушную помощь, на содействие его возвращению. В числе его идеальных друзей – любимая жена. К ней он обращает неподдельные слова нежности. Она – единственная, кто острее всех сострадает поэту. Сознание этого – моральное облегчение для Овидия. И одновременно ему тяжело от того, что он причиняет боль любимому человеку.

ТЕМА ПОЭТА И ПОЭЗИИ.

Это еще одна «сквозная» тема поздних стихов Овидия. Для него она особенно органична и близка. Стихи составляли высший смысл его бытия. Жизнь – скоротечна, люди – смертны, но поэзия – бессмертна. Поэт велик духовным началом, творческим даром.

Отнято все у меня, что было можно отнять,

Только мой дар неразлучен со мной, и им я утешен.

И в этом даре поэт, несчастный ссыльный, обретает моральную опору. Поэзия – это памятник, благодаря которому его имя останется в веках. Здесь – прямая перекличка с Горацием. В стихах Овидий самовыражается. Его муза – «свидетель» его бедствий, а судьба – содержание его поэзии.

Стихи Овидия поры изгнания автобиографичны. Особенно интересна 10-я элегия 4-й книги, где Овидий, «любви певец шаловливый», поэтически воссоздает детство, юность, учебу, становление его поэтического мастерства. Без ложной скромности утверждает: «Весь мир песни читает мои».

И если истина есть в провиденье вещих поэтов,

То и по смерти, земля, я не достанусь тебе.

Мысль о бессмертии поэзии – одна из «вечных» в мировой литературе. Овидий поистине выстрадал ее своей судьбой!

6. Пушкин и Овидий

Автор «Метаморфоз» – среди самых популярных римских поэтов. Он никогда не был обделен вниманием. Интерес представляли и обработанные им мифологические сюжеты, и сама его поэтическая техника. Особую известность он приобрел начиная с эпохи Возрождения. Его любовная лирика импонировала французским поэтам Плеяды, прежде всего Ронсару. Его жизнелюбие находило горячий отклик у итальянских гуманистов, у Боккаччо и Петрарки. В числе его почитателей были Шекспир и Сервантес, позднее Шиллер и Гёте. К стихам Овидия обращались художники. Широко известны иллюстрации Пабло Пикассо к его «Метаморфозам».

Неизменно популярен и любим был Овидий в России, где его знали уже в XVIII веке, а среди его первых переводчиков были Ломоносов, Тредиаковский, Херасков. В дальнейшем его переводили многие русские поэты, среди которых и Фет, и Брюсов. Среди переводчиков последних десятилетий – С. Шервинский, М. Гаспаров.

В 1874 году его сочинения на руском языке вышли в виде трехтомника. В дальнейшем они переиздавались в обновленном виде. Среди римских поэтов «золотого века», столь ценимых Иосифом Бродским, Овидий вместе с Горацием был в числе наиболее близких ему.

Античность, ее образы и мотивы широко и многообразно представлены в творчестве Пушкина начиная с самых ранних стихов. Уже в лекциях лицейского профессора Н. Ф. Кошанского стала раскрываться перед ним красота греческих и римских авторов: все это находило живой отклик у юного поэта. В числе его любимых авторов были, как уже говорилось, Анакреонт и Катулл, но, конечно же, самый благотворный и глубокий след оставил в пушкинском творчестве Овидий. Правда, в лекциях Кошанского Овидий представал как «чудесный гений», однако несколько легковесный, склонный к изыскам, чуждый «истинному чувству». В лицейские годы в пушкинских стихах имя Овидия встречается нечасто: воспринимается же римский поэт как певец любви в галантно-изящной манере.

В ГОДЫ ЮЖНОЙ ССЫЛКИ.

Пребывание Пушкина на юге в ссылке позволило ему по-новому прочувствовать и судьбу Овидия, и природу его творчества. В это время Пушкин познакомился с произведениями Овидия, сочиненными в изгнании; он читал их на латинском языке с параллельным французским переводом. Размышляя над строками Овидия, Пушкин посещал места, где бывал ссыльный поэт, в частности, селение Овидиополь близ Аккермана. Там он видел остатки надгробий с латинскими надписями. Вообще, в Причерноморье, в Крыму, в дельте Днестра многое дышало античностью, а это делало образ римского поэта осязаемым, близким. Поистине, как гласит известный афоризм: чтобы понять поэта, надо побывать в стране поэта!

Пушкин, естественно, сопоставлял собственную судьбу ссыльного с участью автора «Скорбных элегий». Во время пребывания в Бессарабии, недалеко от тех мест, где жил Овидий, он общался с друзьями из Южного общества декабристов, для которых римский поэт был, прежде всего, жертвой монархического деспотизма. Пушкин не разделял мнения тех своих современников, которые считали, что Овидий, вырванный из привычного образа жизни в Риме, в своих посланиях к Августу лишь «по-женски жалуется», «льстит» императору, выказывает слабость духа.

В 1821–1822 гг. Овидий стал для Пушкина поистине «властителем дум». Он сопоставляет себя и автора «Метаморфоз» (стихотворение «В стране, где Юлией венчанный»). В стихотворении «Чаадаеву» (1821) упоминается «прах Овидия», «пустынного соседа». В стихотворении того же 1821 г. «Кто видел край, где роскошью природы», посвященном воспоминаниям о Крыме, имелись в беловом автографе строки, в дальнейшем опущенные:

В моих руках Овидиева мера,

Счастливая певица красоты,

Певица нег, изгнанья и разлуки.

«К ОВИДИЮ» ПУШКИНА.

В декабре 1821 г. Пушкин пишет свое известное стихотворение «К Овидию», в котором высказывает глубокий взгляд на судьбу римского поэта.

Как часто, увлечен унылых струн игрою,

Я сердцем следовал, Овидий, за тобою!

Я видел твой корабль игралишем валов

И якорь, верженный близ диких берегов,

Где ждет певца любви жестокая награда.

Пушкин не из тех, кто готов укорять «уныние и слезы» римского изгнанника.

Кто в грубой гордости прочтет без умиленья

Сии элегии, последние творенья,

Где ты свой тшетный стон потомству передал?

Суровый славянин, я слез не проливал,

Но понимаю их, изгнанник самовольный.

В беловом автографе стихотворения были строки, которые Пушкин должен был скорректировать, памятуя о цензуре.

Не славой – участью я равен был тебе,

Но не унизил век изменой беззаконной

Ни гордой совести, ни меры непреклонной.

Мысль о созвучности его удела с Овидиевым – лейтмотив стихотворения.

Утешься: не увял Овидиев венец!

Увы, среди толпы затерянный певец,

Безвестен буду я для новых поколений…

Слова «еще твоей молвой наполнен сей предел» – это упоминания о тех преданиях, которые слышал Пушкин об Овидии. В стихотворении «К Языкову» (1824), поэт восклицает:

Клянусь Овидиевой тенью:

Языков, близок я тебе.

Проникновение Пушкина в психологическое состояние римского поэта – знаменательно: слезные послания Овидия свидетельствуют не столько о его слабости, сколько о жестокосердии Августа. Пушкин глубже проник в элегии Овидия, чем многие современники. Правда, в отдельных «южных» стихах Пушкина все же сквозят упреки Овидию в малодушии; этим Пушкин хотел оттенить и собственную позицию поэта, который никогда не унижался перед императором, сославшем его. Пример Овидия и Августа он соотносил с собственной позицией:

В стране, где Юлием венчанный

И хитрым Августом изгнанный

Овидий мрачны дни влачил:

Где элегическую лиру

Глухому своему кумиру,

Он малодушно посвятил.

Все тот же я, как был и прежде;

С поклоном не хожу к невежде…

Октавию в слепой надежде

Молебнов лести не пою.

ОБРАЗ ОВИДИЯ В ПОЭМЕ «ЦЫГАНЫ».

Новый поворот получила тема Овидия в поэме Пушкина «Цыганы» (1824); она писалась уже после переезда из Бессарабии в Одессу и была завершена в Михайловском. В ней устами старика цыгана изложено бытовавшее в Бессарабии предание о поэте (имя его рассказчик позабыл). Говорится, что тот был сослан царем, стар летами, имел «незлобную душу», жил на брегах Дуная, «не обижая никого». Хрестоматийной стала характеристика поэтического дара Овидия:

Имел он песен дивный дар

И голос, шуму вод подобный.

Горька была его участь «святого старика», который к «заботам жизни бедной привыкнуть никогда не мог»:

Скитался он иссохший, бледный,

Он говорил, что гневный бог

Его карал за преступленье…

Он ждал, придет ли избавленье.

И все несчастный тосковал,

Бродя по берегам Дуная,

Да горьки слезы проливал,

Свой дальний град воспоминая.

Слушая рассказ старого цыгана, Алеко лишь только сетует на судьбу «певца любви, певца богов».

Вновь образ Овидия возникает в «Евгении Онегине». Говоря о том, что Евгений увлекался «наукой страсти нежной, которую воспел Назон», Пушкин, безусловно, имел в виду книгу Овидия «Наука любви». Судьба римского поэта не перестает его волновать:

…страдальцем кончил он

Свой век блестящий и мятежный.

В Молдавии, в глуши степей,

Вдали Италии своей.

Уже в последний год жизни в напечатанной в «Современнике» рецензии на сборник стихотворений Виктора Теплякова «Фракийские элегии» (1836) Пушкин вновь возвращается к книге Овидия «Тристия», которой дает такую характеристику: «Она выше, по нашему мнению, всех прочих сочинений Овидиевых (кроме «Превращений»)…» Пушкин полагает, что в ней «более истинного чувства, более простодушия, более индивидуальности и менее холодного остроумия. Сколько яркости в описании чужого климата и чужой земли! Сколько живости в подробностях! И какая грусть о Риме! Какие трогательные жалобы!»

Образ Овидия Пушкин пронес через все свое творчество. И это уникальное обстоятельство замечательно потому, что оно по-своему характеризует и самый пушкинский гений.

III Искусство любви. Овидий

Публий Овидий Назон (70 — 19 гг. до н. э.)

перевод с латинского

Искусство любви (III) Публий Овидий Назон

Грядущий, ты помни о старости ныне,
Пока только можно, пока молодые года.
Ничто в этой жизни тебя не прейдет и не минет.
Играй, веселись, ведь года протекут как вода.
Спеши собираться уж ныне в большую дорогу,
Ведь время назад не вернешь ты уже никогда.
И короток век: проскользнет он на быструю ногу
И не уследишь, как закатится эта звезда.
И ты не заметишь, как скоро густые морщины
Покроют твой лоб и поблекнут в печали глаза,
Виски посребрят от раздумий бесплодных седины
И кудри осыпятся, с ними исчахнет слеза.
Ничто не удержит, ни вся запоздалая ярость,
Твой бег, что ни с кем не делил на зеленой траве.
И с кожей змеиной придет к тебе дряхлая старость,
Рогами украсив упрямство в пустой голове.

оригинальный латинский текст:

Ars Amandi (III) Publius Ovidius Naso

Venturae memores iam nunc estote senectae:
Sic nullum vobis tempus abibit iners.
Dum licet, et vernos etiamnunc vivitis annos,
Ludit(e): eunt anni more fluentis aquae.
Nec quae praeteriit, iterum revocabitur unda,
Nec quae praeteriit, hora redire potest.
Dtendum (e)st aetate: cito pede labitur aetas,
Nec bona tam sequitur, quam bona prima fuit. (59—66)
Quam cito (me miserum) laxantur corpora rugis,
Et perit, ln nitido qui fuit ore color,
Quasque fuisse tibi canas a virgine iuras,
Spargentur subito per caput omne comae.
Anguibus exuitur tenui cum pelle vetiistas,
Nec faciunt cervos cornua iacta senes:
Nostra sin(e) auxilio fugiunt bona: carpite florem
Qui, nisi carptus erit, turpiter ipse cadet. (73—80)

в качестве иллюстрации к материалу произведения
представлена картина художника Бруно Вепхвадзе
http://s019.radikal.ru/i639/1611/30/5d2a89f1d319.jpg

© Copyright: Валентин Валевский, 2020, Стихи.ру
Свидетельство о публикации №110060808173

Сабинянки, останавливающие битву между римлянами и сабинянами

Замысел масштабного полотна «Сабинянки» посетил Жака-Луи Давида, когда он находился в тюрьме. «Живописец революции», совсем недавно подписывавший в числе других членов Конвента смертный приговор Людовику XVI, а потом возглавивший Лувр, а вместе с ним и всю художественную жизнь Франции, после падения якобинской диктатуры сам оказался жертвой, заточенной в тюрьму в ожидании неминуемой казни.
Но Давид был оправдан, хотя на это почти не оставалось надежды. Его жена Шарлотта Пекуль, которая ушла от художника, как только узнала о том, что Давид был в числе тех, кто постановил казнить короля, сделала всё возможное и невозможное, чтобы её супруг, пусть и бывший, избежал гильотины. После этого они вновь повенчались и почти 30 лет были вместе, пока смерть Давида в 1825 году не разлучила их.

После выхода на свободу Давид принялся за «Сабинянок» – картину, воспевающую всеобщее примирение. Содействовать подобному примирению, согласно идее картины, могут только женщины, такие же преданные и столь же предприимчивые, как Шарлотта Пекуль.

Легенду о сабинянках Давид позаимствовал из того исторического периода, который любил больше всего, – ранней истории Рима. Основатель города Ромул придумал оригинальный способ увеличить население метрополии, страдавшей от недостатка женщин. Он устроил в Риме праздник, на который были приглашены сабиняне со своими жёнами и незамужними дочками. По условному сигналу римские юноши бросались в толпу, выхватывали девушек-сабинянок и силой волокли их к себе домой. Но это лишь предыстория. Кстати, в картине «Похищение сабинянок» её запечатлел французский живописец Никола Пуссен. А вот Давид в своей картине повествует о том, что случилось дальше. Сабинянки приняли свою судьбу как неизбежность: они стали жёнами римлян и рожали им детей, как и планировал дальновидный Ромул (его можно узнать в «Сабинянках» по изображению капитолийской волчицы на щите). Однако сабиняне, оскорблённые поступком римлян, не оставляли планов мщения. И однажды, когда их армия окрепла, они вошли в Рим.

Завязавшийся бой мог бы закончиться кровавой резнёй и горами трупов, но внезапно на поле брани появились бывшие пленницы. На руках вместо щитов они несли своих маленьких детей. Женщины закрывали собой римлян от сабинян, а сабинян от римлян. Они обращались к первым – своим отцам и братьям и ко вторым – своим мужьям, «окликая их ласковыми именами» , как пишет Плутарх. Сабинянки призывали к миру. Для раздираемой распрями Франции времён Давида, как и для Рима, не было ничего важнее призыва к гражданскому согласию. Этим и объясняется примирительный пафос картины, а римская крепость на дальнем плане не случайно напоминает башни Бастилии.

Во многих фигурах картины зрители узнавали своих современниц: для предводительницы сабинянок Герсилии и коленопреклоненной женщины на переднем плане Давиду позировали известнейшие красавицы того времени сёстры Беллегард, а старуху за их спинами Давид писал со старой няньки своих собственных детей. Жены Давида нет на картине, однако именно ей посвящены «Сабинянки». Мы знаем, как она выглядела, благодаря значительно более позднему портрету 1813 года, где Шарлотта изображена, быть может, и утратившей былую красоту, но мудрой и человечной.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Изучение языков в домашних условиях