ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ПОЭТЕССЫ И ПЕДАГОГА САРЫ ЗИНГЕР К ЛЮБИТЕЛЯМ ЯЗЫКА ИДИШ

Поэтессе открытое письмо

На грани сна и бодрости, я млея,
Не нарушая космоса основ,
Тебе, очаровательная Фея,
Желаю сладких чудных снов!

. хочу, чтоб рано утром Твой мужчина,
Там, где вы вместе,- очень далеко,
Принес Тебе в постельку капучино,
А Ты вздохнула глубоко-легко,
Оставшись в стороне от серых будней,
Мятежных, иногда, кошмарных снов.
Под Новый Год семье варила студни;
Использовала больше добрых слов.

Хочу, чтобы любила все мгновения,
Людей, себя, ночные приключения
И, озаряя этот мир собою,-
Дружила, а не спорила с Судьбою!

marinagra

СТРАНЫ — ГОРОДА — МУЗЕИ

НАЙДИ ВРЕМЯ ПОГОВОРИТЬ О ВЕЧНОМ

ИДИШ: этот сладкий язык – «маме лошн»

«С детства знал я три мертвых языка: древнееврейский, арамейский и идиш (последний некоторые
вообще не считают языком). » — так начинается роман Исаака Башевиса Зингера «Шоша». Роман,
написанный на идише. Вряд ли можно короче и выразительнее рассказать об одной из бесчисленных
утрат Холокоста. Нет, не мертвым языком был идиш в довоенном мире, в довоенной Варшаве, где
жил герой романа «Шоша», начинающий писатель Арон Грейдингер. Из 16 миллионов евреев на
идише говорили не менее 11-ти, а то и все 12 миллионов: в странах Западной и Восточной Европы,
в США и Аргентине, в Палестине и Австралии – везде, где жили ашкенази (выходцы из Эрец Ашкеназ
— Германии). На идише выпускалось более 600 газет и журналов, на идише писались романы и
научные труды, ставились спектакли. И если в начале века еще велись разговоры о том, что идиш –
это всего лишь жаргон, язык еврейских домохозяек, «испорченный немецкий», то в 30-е годы
Британская энциклопедия назвала идиш одним из основных языков культурного мира.

Шерлок Холмс, говорящий на идиш
Серия книг о знаменитом сыщике, изданная в Варшаве в 1920-е гг.

Теперь никто уже не сможет с уверенностью сказать, как сложилась бы история идиша во
второй половине 20 века, если бы не Холокост. «Предки мои поселились в Польше за шесть
или семь столетий до моего рождения, однако по-польски я знал лишь несколько слов», —
признается Арон Грейдингер. Напротив, тысячи немецких, французских, австрийских,
советских евреев зачастую знали лишь несколько слов на идише, языке своих отцов и дедов
(заметим, однако, что порой именно эти несколько бабушкиных-дедушкиных слов давали
«фаргоиште» — ассимилированным евреям — ощущение причастности к еврейству). Под
напором ассимиляции идиш постепенно сдавал позиции как в просвещенных странах Западной
Европы, так и в Советском Союзе. Скорее всего, он когда-нибудь пополнил бы список ушедших
или постепенно уходящих в небытие еврейских языков и диалектов, числом более двадцати,
но Катастрофа намного сократила отпущенный идишу век.

Есть на идише такое трудно переводимое слово «идишкайт» — дословно «еврейскость» (еврейская
ментальность, еврейский образ жизни, еврейский дух). От мира идишкайт, который говорил, пел,
радовался, горевал, смеялся, бранился на идише, Холокост оставил лишь осколки, и не стало
слышно в бывших местечках, превратившихся в обычные захолустные городки, «пулеметной
еврейской речи без проклятой буквы «р», сладкого языка идиш — маме лошн» (Эфраим Севела).
Язык лишился воздуха, лишился почвы. Как дерево с подрубленными корнями, он еще жил, но уже
был обречен. Возмужавший герой Зингера, ставший известным еврейским писателем, ведет в
Нью-Йорке внешне вполне содержательную жизнь: работает в редакции еврейской газеты, пишет,
встречается с читателями. Но эта жизнь — лишь мнимость, бесприютное призрачное существование,
постоянное горестное воспоминание о мире «идишкайт», которого больше нет. «С детства знал я три
мертвых языка. » Мертвый, то есть вышедший из повседневного употребления, язык – для
лингвистики дело обычное, убитый язык – явление гораздо более редкое.

По историческим меркам, идиш существовал недолго, около тысячи лет, но вопросов, не
разрешенных до сих пор, он задал филологам предостаточно. Начнем с самого начала: где,
когда, каким образом появился идиш? Еще не так давно неоспоримой считалась теория Макса
Вайнрайха, автора фундаментальной четырехтомной “Истории языка идиш”: по его мнению, маме
лошн родился на западе Германии, примерно там, где Майн впадает в Рейн. Однако с недавних
пор появилась и иная точка зрения: идиш родом с востока Германии, он сложился в долине Дуная,
а возможно даже – в долине Эльбы. Доказательства сторонники каждой из этих теорий выдвигают
достаточно весомые: исторические факты, примеры сходства между идишем и старонемецкими
диалектами — «кандидатами» в предки маме лошн. И хотя мнение Вайнрайха продолжает
оставаться наиболее авторитетным, точка в родословной идиша будет поставлена еще не скоро.

Иегуда Пэн. За газетой. 1910-е гг.

Вопрос «когда?», неотделимый от «как?», рождает еще больше загадок. Когда именно
средневерхненемецкий диалект, который, предположительно, лег в основу идиша, обособился
настолько, что возник новый самостоятельный язык? Иными словами, когда язык коренного населения,
на котором говорили, щедро разбавляя его словами и выражениями из иврита и арамейского, и писали,
используя ивритский алфавит, евреи Эрец Ашкеназ, стал идишем? Уже в 10 веке. Нет, в 11-м.
Ничего подобного, пути идиша и старонемецких диалектов разошлись лишь в 12-13 веках. Пока евреи
жили в Германии, идиш оставался вариантом немецкого, он стал самостоятельным языком, лишь когда
ашкенази двинулись из Германии в славянские земли, в конце 13-го или даже в 14-15 веках. Вот, по
крайней мере, пять вполне обоснованных точек зрения на то, как возник этот поразительный языковой
коктейль – идиш.

В Восточной Европе идиш, обильно приправленный заимствованиями из местных языков (украинского,
белорусского, русского, польского, литовского, чешского, венгерского, румынского), раздробился на
диалекты. Различия между ними — в произношении, грамматике, словарном составе — были довольно
существенными, однако говорящие на идише евреи всегда понимали друг друга. Все диалекты идиша
стекались к одному источнику: ивриту, священному языку Торы – лошн койдеш.

Иегуда Пэн. Варшавский часовщик, читающий газету. 1914 г.

Отношения иврита и идиша – поистине единство противоположностей. Это красноречиво отразили
еврейские поговорки: «Кто не знает иврита, тот необразован, кто не знает идиша, тот не еврей»,
«Иврит учат, а идиш знают», «Бог говорит на идише в будни, а на иврите в субботу».

Иврит – возвышенный язык молитвы, язык учености, книг и философских бесед; его, «разделяя святое
и будничное», не использовали в быту. Идиш – повседневный язык простого люда, изменчивый,
подвижный, живой. Маме лошн называли женским языком: это был язык «идише мамы», читательницы
популярных изданий на идише, в отличие от иврита, «фотершпрах», языка отцов, постигающих
премудрости Торы и Талмуда.

И в то же время идиш недаром сравнивают с дворцом, построенным на фундаменте лошн койдеш.
Маме лошн (кстати, даже само это название содержит ивритское слово «лашон» – язык) не просто
что-то заимствовал из иврита – он его впитывал. Кроме многочисленных гебраизмов (ивритских слов,
прочно укоренившихся в идише и понятных каждому), практически любое слово или выражение на
иврите могло быть использовано говорящими на идише, будь то образованные люди, стремящиеся
как можно точнее выразить свои мысли, или хитроумные торговцы, желающие скрыть смысл
сказанного от немецких, швейцарских или голландских партнеров.

Иврит был для идиша примерно тем же, чем средневековая латынь для европейских языков, а
церковнославянский язык — для русского: постоянным источником обогащения, залогом
выразительности. Однако и язык Торы не был закрыт от влияний идиша: иврит ашкенази в конце
концов стал значительно отличаться произношением от классического библейского языка именно
благодаря воздействию маме лошн.

Гармоничное сосуществование двух еврейских языков — книжного иврита и разговорного идиша —
нарушилось во второй половине 19 века, когда иврит стал возрождаться как современный разговорный
язык, а прежде непритязательный идиш сделался языком литературным.

Читатели газет на идише. Фотография сделана
в Нью-Йоркском метро 1930-х гг.

Случилось все, конечно, не вдруг. Нравоучительная и занимательная литература на идише
существовала уже в 16 веке. Это были переложения библейских сказаний с комментариями,
словари, сборники назидательных историй из Талмуда, мемуары, рассказы о путешествиях,
наконец, народные пьесы — пуримшпили. И все же идиш оставался «пасынком еврейской
литературы» до тех пор, пока на рубеже 18-19 столетий он не стал опорой хасидизма. Превознося
искренность и чистоту веры превыше учености, хасиды обращались к простым людям на их
языке. Жизнеописания основателей учения и духовных лидеров, мистические рассказы, притчи,
сказки сделали идиш истинным языком народной литературы задолго до того, как закончились
споры о том, имеет ли маме лошн право на этот статус.

Против своей воли подыгрывали идишу и просветители-маскилим: свои сугубо «антиидишисткие»
идеи (интеграция евреев в европейскую культуру, принятие местных языков при одновременном
изучении иврита) они могли пропагандировать только на идише. Призывая «забыть язык гетто»
на этом самом языке, они сделали идиш языком современной публицистики. С 1860-х годов на
идише начинают выходить газеты.

Но, конечно, решающим для становления литературного идиша стало то, что за него проголосовали
талантливые писатели – Менделе Мойхер-Сфорим, Шолом-Алейхем, С. Ан-ский, Ицхак- Лейбуш
Перец, Шолом Аш. «Наши писатели смотрели на идиш свысока и с полнейшим презрением.
Меня очень смущала мысль, что если я буду писать на «жаргоне», то этим унижу себя; но сознание
пользы дела заглушило во мне чувство ложного стыда, и я решил: будь что будет – заступлюсь за
отверженный «жаргон» и буду служить своему народу!» — объяснял свой выбор «дедушка еврейской
литературы» Менделе Мойхер-Сфорим. Однако очевидно, что не только «сознание пользы дела»
заставило писателей-реалистов предпочесть идиш ивриту: для того чтобы правдиво рассказать о
жизни еврейских местечек, подходил только идиш – этот колоритный, пряный, неподражаемый
семито-славяно-германский сплав.

Российский мультфильм из серии «Колыбельные народов мира»
Идиш. Колыбельная «У дороги деревце»
Руководители проекта — продюсер Арсен Готлиб
и мультипликатор Елизавета Скворцова.

Уже были написаны «Тевье-молочник» Шолом-Алейхема и «Маленький человек» Мойхер-Сфорима,
уже гастролировали по России, Украине, Польше еврейские театры на идиш, а клеймо «неполноценного
языка» так и не было снято с маме лошн его недоброжелателями. Напротив, в 20 веке противостояние
«идишистов» и «гебраистов» вылилось в настоящую «войну языков», охватившую как европейские
страны, так и Палестину.

В начале столетия казалось, что у идиша есть серьезные шансы на победу. Хотя в Эрец Исраэль
стараниями Элиэзера Бен-Иегуды возрождался разговорный иврит, многим сионистам, в том числе
и их лидеру Теодору Герцлю, мысль о том, что иврит сможет в недалеком будущем стать
современным разговорным языком, казалась утопической. На стороне идиша были еврейские
рабочие партии, и среди них влиятельный «Бунд». Идиш завоевывал адептов даже в стане своих
гонителей, среди которых одним из самых ярых был соратник Герцля по Первому сионистскому
конгрессу, венский адвокат Натан Бирнбаум.

Бирнбауму, выросшему в семье ортодоксальных галицийских хасидов, был отвратителен примитивный
идиш его родителей. Именно ему принадлежат такие нелестные определения маме лошн как «осипшее
дитя гетто» и «выкидыш диаспоры». Поскольку идиш реально претендовал на роль общенационального
еврейского языка, Бирнбаум, дабы знать врага в лицо, принялся всерьез изучать ненавистный язык и,
как многие другие до и после него, попал под обаяние маме лошн. У идиша, пожалуй, не было другого
столь пылкого и верного сторонника. Именно благодаря неуемной энергии Бирнбаума и его
единомышленников в 1908 году в Черновцах состоялась специальная конференция, просвещенная
проблемам идиша. В заключительной декларации идиш был признан общенациональным еврейским
языком. В противовес участники Венской конференции 1913 года требовали признать еврейским
национальным языком иврит. Диспуты «идишистов» и «гебраистов» часто заканчивались скандалами,
выступавших на «неугодном» языке аудитория освистывала. Замечательно описывает подобный
диспут Шолом-Алейхем в своих юмористических хрониках «Касриловский прогресс»: «Тут одного
гебраиста осенило. Среди всеобщего шума он, словно бомбу, бросил слово: «Черновцы!» Казалось
бы, что дурного в слове «Черновцы»? Черновцы — это не что иное, как городок в Буковине, из-за
которого дерутся два государства, они только и знают, что изгонять друг друга из Черновцов,
сегодня Черновцы принадлежат одному государству, завтра — второму. Так вот же, для
касриловских идишистов упоминание о Черновцах в тысячу раз, нет, не в тысячу, а в десять
тысяч раз хуже самого последнего ругательства. Обвините их в позорнейшем проступке,
смешайте с грязью — только не говорите им о Черновцах! Такова особенность касриловских
идишистов. Но такая же странность свойственна и гебраистам. Если вам вздумается задеть
за живое касриловского гебраиста, залезть ему в печенку, вы должны сказать ему не более,
как одно слово: «Михнатаим» (то есть «михносаим» — штаны). Только предупреждаю:
соблюдайте осторожность — гебраист может проломить вам череп. «

Иллюстрация к стихам для пионеров
еврейского поэта Лейба Квитко. 1927 г.

После Октябрьской революции идиш, «язык еврейских пролетариев», получил мощную поддержку
советской власти: открывались еврейские школы, создавались всевозможные научные общества,
финансировались исследования в области филологии идиша, печатались книги. Советским еврейским
ученым уже грезилась «висншафт ин идиш» — наука на идиш. Однако «праздник на еврейской улице»
длился недолго: уже в конце 30-х годов власть охладела к культуре национальных меньшинств и советский
ренессанс идиша закончился, постепенно сменившись все более жестокими гонениями на еврейскую к
ультуру.

Если большевики враждебно относились к ивриту, «языку религии и сионизма», то для сионистов в
Палестине неугодным стал идиш. Ради своей великой цели — возрождения иврита — они подвергали
идиш настоящему бойкоту, не допуская его в общественную жизнь Эрец-Исраэль. О противостоянии
языков на Земле Израиля во времена «пионеров» дает представление анекдот тех лет: «Пожилой еврей
прогуливается по набережной Тель-Авива. Вдруг он замечает тонущего человека, который кричит на
иврите: «На помощь!» Старик не без злорадства выкрикивает в ответ на идише: «Ты уже выучил иврит?
Так научись теперь плавать!». Дискуссии на высоком уровне были не намного доброжелательнее.
«Идиш — живой язык. Ему 8-9 сотен лет, а вы хотите его убить!» – выговаривал Башевис Зингер самому
Менахему Бегину. Бегин, в сердцах колотя кулаком по стеклянному столику, кричал в ответ: «С идишем
мы ничто! С идишем мы превратимся в животных!». До сих пор патриоты маме лошн не могут забыть
о том, что к «геноциду идиша» приложили руку и сами евреи – пропагандисты иврита. Однако исход
спора языков было суждено решить не «идишистам» и «гебраистам», не сионистам и коммунистам.

В школе этого не расскажут:  Спряжение глагола agrainer во французском языке.

Ривка Беларева. Иллюстрации к словарю языка идиш. 2020 г.

После Катастрофы европейского еврейства в годы Второй мировой войны о противостоянии двух
еврейских языков уже не могло быть и речи. Маме лошн и лошн койдеш словно поменялись
местами. На живом современном иврите заговорила израильская улица, а идиш ушел из жизни в
область этнографии: переместился с улиц и из домов в библиотеки, университетские аудитории,
на фестивальные подиумы и театральные подмостки. Только ортодоксальные хасидские семьи,
в основном в США и Израиле, по-прежнему говорят на идише, оставляя иврит для общения со
Всевышним.

Все меньше на планете людей, для которых идиш — действительно родной язык, маме лошн,
но все больше тех, кто, вопреки реальности, пытается продлить его призрачное бытие. Уничтожив
мир «идишкайт», Холокост словно дал идишу шанс на бессмертие. Вокруг этого языка возник
особый ореол: идиш притягивает, его трагическая судьба завораживает, культурный мир не хочет
смириться с этой потерей. Благородное стремление сберечь идиш – словно вызов истории: мы
не можем вернуть шесть миллионов погибших, но в наших силах сохранить их язык.

Энтузиастов изучения идиша становится все больше, причем это далеко не только евреи:
общества любителей маме лошн есть даже в Японии! Но оптимизм внушает на только
обнадеживающая статистика: если уже один раз, вопреки всем историческим закономерностям,
стараниями людей произошло чудо из чудес, возвращение к жизни иврита, две тысячи лет
числившегося мертвым языком, то почему бы не случиться чуду с еще одним еврейским
языком – идишем? Почему бы идишу не жить дальше, хотя по логике вещей (а также по
прогнозам ЮНЕСКО) в 21 веке он должен исчезнуть?

Курящие кинозвезды. Клип одной из самых известных песен
на идише «Купите папиросы». Исполняют сестры Берри.

В 1966 году Нобелевскую премию по литературе получил Шмуэль Йосеф Агнон, двенадцатью годами
позднее, в 1978-м, ее присудили Исааку Башевису Зингеру. Наград удостоились не только писатели,
но и языки: Агнон – первый всемирно известный писатель, пишущий на иврите, Зингера называют
последним крупным мастером, пишущим на идише. Но сам Зингер вовсе не признавал себя
последним: «Некоторые считают, что идиш – мертвый язык. То же самое говорили про иврит две тысячи
лет подряд. Идиш еще не сказал своего последнего слова; он таит в себе сокровища, неведомые миру».

Майка с надписью: «Я люблю идиш»

Автор: Марина Аграновская
Источник: www.maranat.de

Перевод колыбельной «В поле деревце»

В поле деревце одно,
Грустное томится.
И с ветвей его давно
Разлетелись птицы.
Кто к востоку, кто на запад,
Кто подался к югу,
Бросив деревце в полон
Всем ветрам и вьюгам.

Вот, что, мама, я решил, —
Только ты позволь мне:
Здесь на ветке буду жить
Птицею привольной,
Стану петь я деревцу
Весело и звонко,
Убаюкивать его
Нежно как ребенка.

Плачет мама: «Ой, сынок,
Не было бы худа —
Там на ветке, не дай Бог,
Схватишь ты простуду».
«Полно, мама, не рыдай,
Осуши ресницы,
Не пугайся — только дай
Обернуться птицей».

Просит мама: «Птенчик мой,
Погоди немножко:
Шалькой плечики укрой
И надень калошки.
Шапку теплую возьми —
Зимы наши люты —
Ох, явился в этот мир
На печаль мою ты».

Молит мама: «Не шути
С холодом, мой милый,
Коль не хочешь ты сойти
В раннюю могилу».
«Вот взлетаю — тяжело:
Книзу тянет ноша,
Не дают взмахнуть крылом
Шалька и калоши.

Видишь, мама, плачу я,
Сил у птицы мало:
Ах, зачем любовь твоя
Крылья мне связала!»
Снова деревце одно
И тоской томится —
Ведь с ветвей его давно
Разлетелись птицы.

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ПОЭТЕССЫ И ПЕДАГОГА САРЫ ЗИНГЕР К ЛЮБИТЕЛЯМ ЯЗЫКА ИДИШ

Женя Файерман — огонек еврейской песни

Авторы некоторых художественных произведений дают своим героям “изобразительные” имена, отражающие их сущность. А бывает и так, что реальный человек носит фамилию, как нельзя лучше соответствующую своему характеру и роду занятий. В еврейской культуре я знаю два таких случая. Один — это кишиневский (родом из Рашкова) прозаик Ихил Шрайбман (дословно “пишущий муж”, “пишущий человек”), недавно отпраздновавший свое 90-летие (до 120!) и по-прежнему регулярно публикующий свои новые миниатюры на страницах нью-йоркской газеты “Форвертс”. Второй — это живущая в Рамат-Гане эстрадная певица Женя Файерман (“человек-огонь”).

Женя из тех людей, с которыми “не соскучишься”. Всё у нее как бы и в шутку, и всерьез. Символично, что лишь пару лет назад она узнала точное место своего рождения — а, значит, словно вновь появилась на свет.

Всю свою сознательную жизнь Женя Файерман думала (и сообщала чиновникам и журналистам), что родилась в подмосковном городке Павловский Посад, куда в послереволюционные годы перебиралось немало евреев из бывшей “черты оседлости”. А недавно через дальних родственников выяснилось, что под Москву Женю привезли грудным младенцем из Каменец-Подольского, что на Украине.

И в этом, наверное, был особый знак. Почти всю жизнь Женя Файерман проводит в разъездах. За это, а также за веселый эксцентричный нрав ее прозвали “Женька-цыганка”.

Со своими программами, в которые кроме еврейских входят характерные произведения почти всех народов мира, Женя объездила вдоль и поперек Северную и Южную Америку, Австралию, всю Европу. Четырежды совершила турне по странам бывшего СССР.

В Израиле Женя Файерман живет и работает более двух десятков лет. Недавно вышла видеокассета с записью избранных номеров из репертуара Жени под названием [майн Идише лид] (“Моя еврейская песня”).

Куда ни приедет Женя Файерман — у нее находятся старые друзья и появляются новые. Везде у нее берут интервью, снимают телесюжеты. Причем Женя, знающая не менее десятка языков, всегда только на этом языке — принципиально! — общается с прессой. А там, если нужно, ее переведут.

В августе-сентябре 2003 года Женя демонстрировала свою новую программу מיין וועלט יידיש איז [Идиш из майн вэлт] (“Идиш — это мой мир”) еврейским общинам Северной Америки (Кливленд, Питтсбург, Торонто, Вашингтон, Нью-Йорк), в октябре-ноябре она выступила в нескольких еврейских центрах Парижа (библиотека имени В. Медема, центр им. Ефройкина), а в декабре дала концерт в Нюрнберге (Германия). В 2004 году в творческом расписании певицы преобладают выступления и записи в различных городах Израиля.

Вот что пишет в очерке “Блуждающая звезда Женя Файерман” журналистка нью-йоркской газеты “Еврейский мир” Лидия Ширко: “При первой нашей встрече меня в Жене привлекла ее легкость, открытость, дружелюбие. Она будто излучала некий свет. Наша дружба с Женей длится уже около десяти лет. Каждое ее появление в Нью-Йорке заканчивается долгими посиделками за полночь. Она с удовольствием вспоминает встречи со зрителями и знаменитыми актерами, у нее огромный запас трогательных и веселых историй, но о превратностях судьбы она говорит лишь под настроение. Поэтому каждый раз я узнаю какие-то новые подробности ее жизни”.

А вот отзыв сотрудницы другой нью-йоркской газеты “Форвертс” Леи Мозес: “Концертные программы Жени Файерман — не просто театрализованные шоу: это настоящие спектакли, спектакли одного актера. Вернее, это целый букет маленьких спектаклей со множеством актер и героинь. С той же легкостью, с какой она носится по миру, Женя перевоплощается из юной девушки в озабоченного отца семейства, из маленького попрошайки — в торговку бубликами, из колоритной цыганки — в старую обнищавшую актрису”.

Хотя Женя говорит и поет на многих языках — иврите, русском, польском, французском, немецком, английском, испанском, итальянском — центральное место в ее творчестве всегда занимает идиш. В ее репертуаре и народные песни, и песни на стихи выдающихся еврейских поэтов Ицика Мангера, Йосефа Паперникова, Мордехая Гебиртига, Гальперна Лейвика, Давида Гофштейна.

— В семье я была девятым по счету ребенком, — рассказывает Женя. — После меня появились на свет еще двое братьев. У нас была очень веселая, жизнерадостная семья. Отец, будучи религиозным человеком, любил, когда мы пели и танцевали. И я пропадала в Доме пионеров в танцевальном кружке. Схватив кусок хлеба, обмакнув его в подсолнечное масло и посыпав солью, я спешила на репетиции.

Там я исполняла песни и танцы едва ли не всех народов СССР, но позднее меня потянуло к еврейскому фольклору, еврейским мелодиям, которые я впитала вместе с субботними синагогальными напевами отца и с обворожительным, сочным, звонким, емким и многогранным языком идиш, с которым я не расстаюсь всю жизнь.

Родители, как сейчас принято говорить, вели семейный бизнес. Мама с папой варили дома леденцы, и отец продавал их на базаре. Старшие дети помогали. С этого жила вся семья.

Не самое сытое детство. Поэтому особо яркие детские воспоминания — наступление субботы или еврейских праздников, которые справлялись в родительском доме шумно и весело.

По субботам мама зажигала свечи, отец произносил молитву на не понятном для меня тогда языке, а многочисленная детвора радовалась ароматной хале и праздничной обстановке. Я любила Пурим — он совпадал с моим днем рождения. А день рождения каждого из нас дружно отмечала вся семья.

А затем грянула война, разметавшая нашу большую семью. Во время эвакуации я и еще две сестры потерялись. Мы оказались в Казахстане, а родители с остальными детьми — в Узбекистане. Многое пришлось пережить, пока родители не нашли нас.

Всех старших братьев забрали в армию — остались только девочки, маленькие мальчики, родившиеся после меня, и пожилой отец. Выжить нам помогло умение отца варить карамельки. Советская власть посчитала это “большим бизнесом” и потребовала уплаты налогов. Семья и так еле сводила концы с концами — платить было нечем. Отца арестовали, судили. Последний раз я видела его в зале суда. Печальные беспомощные глаза старого человека. Он передал нам записку. Главное, что его заботило: что будет с нами? Больше мы его не видели. Не знаю даже, где его могила.

После войны Женя с мужем Абелем — выходцем из Польши, с которым она познакомилась в эвакуации в Самарканде, — покинула “доисторическую”.

Убежденный польский коммунист, Абель бежал в СССР в начале Второй мировой войны и попросил политического убежища. Убежище ему тут же предоставили, да еще с охраной — в одном из лагерей ГУЛАГа в Архангельской области, но вскоре выпустили отправили на поселение в Среднюю Азию. Там они с Женей и познакомились.

В 1946 году Женя с Абелем поженились и поехали на родину Абеля, в Ново-Родомск. Увы, розыски уцелевших членов его семьи оказались тщетными. Абель не захотел оставаться в городе, где погибла вся его семья. Уехали в Краков и. попали в эпицентр еврейских погромов.

— Думаю, все слышали о Кельцких погромах, — говорит Женя. — Мы оказались свидетелями одного из них. Поезд, в котором мы ехали, остановили бандиты и стали выводить евреев из вагонов. Нас спасло только то, что мой муж не был похож на еврея — он был блондином, а меня принимали за цыганку. Всех, кого вывели из поезда, расстреляли на наших глазах.

Женя предложила вернуться в Москву, но не тут-то было, советский паспорт у нее уже отобрали. А под сердцем она уже носила ребенка.

Решили двигаться на запад. В чешском местечке их радушно встретили и помогли отправиться дальше, в Германию. Там Женя по понятным причинам тоже рожать не хотела. Наконец добрались до Парижа (Абель вспомнил, что один из братьев отца жил в Париже), где Женю прямо с поезда отвезли в роддом.

— То, что издали казалось беженцам фатой-морганой, на поверку оказалось жизнью, полной лишений: без документов, без работы, без средств, без крова. Поселились на окраине Парижа в каморке, не было даже электричества. Об отоплении, газе и воде и говорить не приходилось. Перебивались случайными заработками. Денег не хватало даже на еду и лекарства. Родился наш первенец Лео, затем дочь Сильвия и второй наш сын Жоэль. Сейчас Жоэль — известный в Париже композитор, пишет музыку к кинофильмам. Несколько песен на его музыку исполняю и я. А тогда — изнурительная работа, чужой город, никого из близких, кто бы мог поддержать.

Был даже такой момент, — Женя опустила глаза, — когда я стояла с коляской на берегу Сены, не зная, кидаться в реку вместе с детьми или одной. Все мои родственники остались в России, а я тут, среди роскошных витрин — и без средств к существованию. Подняла глаза к небу — и вдруг мне показалось, что слышу мамин голос: “Не надо. Мы еще увидимся”.

— Вам довелось встретиться?

В 1959 году мама заболела. Рак. Я прилетела в Москву, пристроившись к делегации французских коммунистов. Жила в гостинице, чтобы родным не навредить. Мама понимала, что я с ней прощаюсь. Худенькая, вся иссохшая, она позвала меня и сказала: “Сядь ко мне на колени”. Обняла своей худой рукой, другую руку положила на мою голову и сказала: “Готэню, защити мою девочку, дай ей немного счастья. Дай ей талант нести счастье другим”. Она благословила быть Человеком. Этот завет я стараюсь выполнить.

В память о маме в репертуаре Жени почетное место заняла трогательная и величавая песня [майн мАмэс шАбэс-лихт] (“Субботние свечи моей мамы”).

— Не могу исполнять ее со сцены, у меня мороз по коже продирает от этой песни. Вижу маму среди свечей; ветер не может их погасить; мама просит у Б-га счастья для своих детей и для всего народа Израиля. Она скончалась в 1970 году в Малаховке: местные жители помнят ее, Малку Брановер, они называли ее “наша ребецн”.

Мне кажется, до сих пор в душе Жени Файерман горит субботняя свеча, зажженная ее мамой.

Однако вернем наше повествование в Париж. Жизнь понемногу налаживалась, Абель начал работать, ведь его профессия не требовала особого знания языка, — портной. Почти все роскошные Женины сценические туалеты выполнены прекрасным модельером-дизайнером Абелем Файерманом.

— Абель очень тонко чувствовал музыку, был моим первым режиссером и критиком, вселял в меня веру в успех, стимулировал меня при малейшей возможности учиться вокальному и театральному искусству. Вначале поступила в музыкальную школу Сан-Плиель, где преподавали вокал, а затем занималась в знаменитой парижской музыкальной академии “Вю Колобе”, где учились все известные французские певцы: Ив Монтан, Шарль Азнавур, Мирей Матье.

В школе этого не расскажут:  Спряжение глагола cultiver во французском языке.

Женя пела в хоре, выступала с сольными номерами на французском и русском языках.

Приехавший поработать во Францию из США еврейский актер и режиссер Герман Яблоков (1903-1981) — автор песни “Папиросн” — как раз искал знающую идиш молодую актрису и взял Женю в свой театр. Ей выпала честь стать первой исполнительницей “Папиросн” — первого шлягера (в лучшем смысле слова) еврейской эстрады.

Несмотря на общемировую популярность этой песни, звучащей едва ли не в каждом ресторане с малейшим намеком на еврейство (и даже без намека), мне никогда ни от кого — кроме Жени Файерман, разумеется, — не доводилось услышать эту песню полностью, все три куплета от начала до конца, без “проглатывания” незнакомых певцу слов и прочих досадных искажений. Престижнейшие интернет-сайты на русском, английском и немецком языках, посвященные вокальному и клезмерскому искусству на идиш, приводят лишь сокращенные версии, а о качестве переводов — будь то поэтические или подстрочные — лучше не говорить вовсе. Что же останется потомкам? И вот я усаживаюсь рядом с Женей и мы записываем оригинальный текст “Папиросн” слово за словом.

В русской транскрипции и в дословном переводе на русский песня выглядит так.

а кАлтэ нахт, а нЭплдикэ, фИнцтэр умэтУм.
штэйт а Ингэлэ фартрОерт ун кукт зих арУм.
фун рэгн шицт им нор а вант,
а кОшикл hалт эр ин hант,
ун зАйнэ ойгн бэтн едн штум:
их hоб шойн нит кейн кОйех мэр арУмцугейн ин гас,
hУнгерик ун Опгерисн, фун дэм рэгн нас.
Их шлэп арУм зих фун багИнэн —
кЕйнер гит нит цу фардИнэн,
Алэ лахн, махн фун мир шпас.

Припев:
купИте, койфт же, койфт же папирОсн —
трУкенэ, фун рэгн нит фаргосн.
койфт же бИлик бэнэмОнэс,
койфт ун hот аф мир рахмОнэс,
рАтэвэт фун hунгер мих ацИнд.
купИте, койфт же швЭбэлэх — антИкн,
дэрмИт вэт ир а Ёсэмл дэрквИкн.
умзИст майн шрАен ун майн лойфн —
кЕйнер вил ба мир нит койфн,
Ойсгейн вэл их музн ви а hунт.

майн тАтэ ин милхОмэ hот фарлОйрн бЭйдэ hэнт,
майн мАмэ hот ди цОрэс мэр ойсhАлтн нит гекЕнт,
юнг ин кЕйвэр зих гэтрИбм —
бин их аф дэр вэлт фарблИбм
Умгликлэх ун элнт ви а штэйн.
брЭклэх клайб их аф цу эсн ин дэм алтн марк,
а hАртэ банк из майн гелЭгер ин дэм калтн парк,
ун дэрцУ ди полицьЯнтн
шлогн мих мит швЭрэ кантн —
с’hэлфт нит майн гебэт ун майн гевЭйн.

их hоб геhАт а швЭстэрл, а кинд фун дэр натУр,
мит мир цузАмэн зих гешлЭпт hот зи а ганцн ёр.
мит ир гевЭн из мир фил грИнгер,
лАйхтэр вэрн флэгт дэр hУнгер
вэн их флэг а кук тон нор аф ир.
амОл из зи гевОрн зЭйер швах ун зЭйер кранк,
аф мАйнэ hэнт из зи гештОрбм аф а гасн-банк.
ун вэн их hоб зи фарлОйрн,
hоб их Алэс Онгеворн —
зол дэр тойт шойн кУмэн ойх цу мир]

Холодная ночь, туманно, темно кругом.
Стоит мальчик опечаленный и оглядывается по сторонам.
От дождя защищает его только стена,
Корзинку держит он в руке,
И его глаза молчаливо просят каждого:
У меня уже нет больше сил слоняться туда-сюда по улице,
Голодному и оборванному, от дождя промокшему.
Я выпрашиваю милостыню с раннего утра —
Никто не дает мне заработать,
Все смеются, потешаются надо мной.

Припев:
Купите же, купите папиросы —
Сухие, дождем не намоченные.
Купите дешево, я вам доверяюсь,
Купите — сжальтесь надо мной,
Спасите от голода меня сейчас.
Купите же спички — ценную вещь,
Тем самым вы сироту утешите.
Напрасны мои крики и моя беготня —
Никто не хочет у меня покупать,
Сгинуть мне придется, как собаке.

Мой папа на войне потерял обе руки,
моя мама не смогла вынести страданий,
молодыми загнали себя в могилу —
А я остался на свете
Несчастный и одинокий, как камень.
Крошки собираю я, чтобы есть, на старом рынке,
Жесткая скамейка — моя постель — в холодном парке.
И к тому же полицейские
Бьют меня тяжелыми дубинками —
Их не трогают моя мольба, мой плач.

У меня была сестренка — настоящее дитя,
Вместе со мной она побиралась целый год.
С ней мне было намного легче,
Не так тяжко переносился голод,
Стоило лишь взглянуть на нее.
Однажды она очень ослабела и заболела,
У меня на руках она умерла на тротуарной скамейке.
И, когда я ее потерял,
Я понял, что утратил всё —
Пусть же смерть придет и ко мне тоже.

Затем режиссер Яков Ротбойм приглашает молодую актрису на роль Бейлки в шолом-алейхемовском спектакле “200.000” и на роль Миреле в пьесе Аврома Гольдфадена “Сон”. В итоге она стала примой театра, сыграла практически все роли молоденьких героинь классического еврейского репертуара.

Порой сказывалось отсутствие специального образования (после освобождения Ростова-на-Дону там открыли кинотеатральный техникум, и Женя туда поступила, но арест отца и нужда вынудили оставить занятия), и ей пришлось учиться профессионально петь, танцевать, двигаться на сцене. Чтобы заработать на уроки актерского мастерства (которым Женя владела лишь чисто интуитивно), Женя стала выступать в ресторане “Распутин”. Там ей довелось работать с замечательными профессионалами, у которых она многому научилась. Легендарный исполнитель цыганских романсов Алеша Димитриевич, скрипач-виртуоз Поль Тоскано, оперные певцы Саша Розанов и Борис Поляков — вот какие у нее были коллеги! Женя Файерман познакомилась здесь со звездами театра и кино, поэтами, музыкантами, писателями. Достаточно назвать лишь несколько имен: Жан Маре, Робер Оссеин, Юл Бриннер, Евгений Евтушенко.

— Кроме русских эмигрантов, многие французы любили посещать этот ресторан. Я выступала с цыганским репертуаром, пела русские, французские, итальянские песни. Здесь произошло множество знаменательных встреч. Выделю знакомство с Рудольфом Нуриевым. Когда он бывал в Париже, он всегда посещал наш ресторан. В традицию вошли долгие беседы в перерыве между моими выступлениями. Он остался на Западе без гроша за душой, но прошли годы — и его слава превзошла славу самых известных в мире звезд. Но он по-прежнему оставался милым, добрым, воспитанным человеком. Сюда любил приходить послушать мои песни. Приходил Жан Марэ — его любимой песней был романс “Отвори потихоньку калитку”. Мы были дружны с актером Робером Оссеином. С ним мы говорили по-русски: его отец из России. Всех не упомнишь, с кем приходилось встречаться, общаться, дружить за 35-летний парижский период нашей жизни.

— Итак, в Париже произошло становление Вас как актрисы и певицы. И вдруг вы все бросаете и уезжаете в Израиль.

— Да, Париж — это особая страница моей жизни, это особый город, неповторимая атмосфера. Может быть, я бы никогда его и не покинула. Но к тому времени моя дочь впервые поехала в Израиль. Там осталась в киббуце, где пробыла около восьми лет. Старший сын Лео, электронщик, работал на телевидении. В каком-то разговоре один из сотрудников ему сказал “вы, евреи!” и т.п. Он заявил, что оставаться в антисемитской стране не намерен. Сейчас он в Израиле, работает в крупной электронной компании. Двое наших детей оказались в Израиле, а мы с мужем, как нитка за иголкой, потянулись за ними. Дочь потом вернулась во Францию, где счастливо живет с семьей. Она косметолог. Ну, а мы остались в Израиле. Для певца, актера не существует границ — и я, живя в Земле обетованной, объездила весь мир.

Второй сын Жени Файерман, Жоэль, стал музыкантом, композитором — работал с известными французскими певцами, начал писать музыку для фильмов о природе. В репертуаре Жени есть несколько песен на его музыку. Недаром она в свое время урывала от семейного бюджета каждый день по несколько франков, чтобы водить его к учителю музыки.

Итак, дети устроены. И Женя пускается в новое плавание. Режиссер Залман Колесников познакомил ее с комиком из Аргентины Йослом Гримингером. Он искал партнершу для гастролей по всему миру. Женя оказалась именно тем человеком, кто был ему нужен. Где только ни побывала Женя, работая с Гримингером. Пока не оборвалась жизнь актера — прямо на сцене, в скетче, где он играл пациента, пришедшего к врачу. Любой актер, наверное, хотел бы уйти из жизни именно так.

Вскоре Жене пришлось вынести еще более сильный удар: не стало Абеля.

— После войны нашелся его брат, который воевал в Советской Армии, был множество раз ранен. Побывал он и в плену, бежал — и снова воевал. Однажды они захватили в плен группу немецких солдат и всех их расстреляли. Его психика не выдержала ужасов войны. Мы уже жили в Израиле, когда вдруг раздался звонок из Парижа. Сообщили, что брат застрелил свою 28-летнюю дочь, а затем жену и себя. Абель в тот же день вылетел на похороны. Через неделю после возвращения у него произошел обширный инфаркт, его прооперировали, а через месяц его не стало. У меня осталась только сцена.

Последние выступления в США давались Жене тяжелее, чем прежде. Психологически давила обстановка на исторической родине. Каждое сообщение о теракте — как нож в сердце.

— Театральные номера с характерными персонажами я отодвигаю к концу представления, а первая его часть посвящена Израилю, я пою на иврите. Моя любимая песня — о Стене Плача. Она сложена из камня, но ведь в камни могут превратиться сердца, и камни могут чувствовать боль сердец. У Стены стоят девушка, потерявшая любимого, солдат, единственный оставшийся в живых из своего отряда, мать, одетая в черное, которой кажется, что свечи в Стене — ясные глаза ее сына. ”

В Париже и других городах Франции, рассказывает Женя, в последние годы все активнее изучают идиш. На курсах, в университете. Некоторые из учащихся почти не знакомы с еврейской культурой и традицией, но им нравится звучание языка идиш, они слышат в нем что-то генетически родное — и посредством мамэ-лошн возвращаются к корням.

— А в Америке, — спешит поделиться своей радостью актриса, — молодые уже составляют преобладающую часть моей публики! Летом для молодых любителей идиш в США устраиваются специальные лагеря (я называю их “детские садики”). Нет, я имею в виду не говорящих на идиш ультраортодоксов, которых тоже становится всё больше, а вполне светских людей!

Повсюду наши соплеменники живо интересуются обстановкой в Израиле: “Мы с вами!” А Женя Файерман для них — посол еврейского государства и еврейской песни.

Несколько лет назад в Москве к Жене за кулисы пришла незнакомая женщина и передала письмо. После обычных слов похвалы певице она написала: “Мне хочется сравнить Вас с героями Шолом-Алейхема — блуждающими звездами. Так же, как они, вы несете людям еврейское искусство, столь необходимое всем нам”.

Среди зрителей Жени Файерман — не только евреи. Однажды в Виннице после концерта на сцену поднялась старенькая женщина в украинской косыночке и по-украински сказала: “Дочка, я не поняла многих песен, которые ты пела, но ты так разбередила мою душу, напомнила мне о моей маме, о моем детстве. Спасибо тебе!” — и протянула скромный букетик цветов. “А завтра, — сказала она, — я пойду в церковь и зажгу свечку, и помолюсь за тебя, чтобы ты много лет могла нести нам свои песни”.

— Что вы чувствуете, приезжая теперь в СНГ?

— Тепло отчего дома, бескорыстную детскую дружбу. В 1991 году я впервые приехала туда на гастроли. Проехала от Кишинева до Биробиджана. Это был не просто теплый прием, это была встреча с родными и близкими людьми. На сцене я никогда не фальшивлю. Живу жизнью моих героев и оголенными нервами воспринимаю своего зрителя.

В Москву я прилетела по приглашению на фестиваль еврейской песни. Кремлевский Дворец съездов, стадион “Динамо”, Театр эстрады, благотворительный концерт в доме инвалидов. Когда я впервые вышла на сцену Кремлевского дворца, я не могла унять волнение, хотя до этого выступала на самых известных сценах многих стран. В голосе моем чувствовались слезы. Я сказала: “Дорогие друзья! Приветствую вас от имени народа Израиля. Мы с вами дожили до того времени, когда вы можете приехать к нам, а мы — к вам!” — и начинаю петь “Ам Исраэль хай!” (“Народ Израиля жив!”)

Последний аккорд песни. В зале гробовое молчание — и вдруг задрожали стены. Это были не аплодисменты, это был рев стихии, ураган. Я стояла потрясенная и уже не сдерживала своих слез. На сцену полетели цветы. Вначале попыталась их собрать, а затем просто стояла на “ковре” из букетов.
После одного из выступлений к сцене подошла женщина. Я наклонилась, чтобы ее услышать, но она молча сняла кольцо и надела мне на палец. Не зная, как поблагодарить ее за порыв души, я протянула ей букет цветов. Вернувшись в Израиль, я получила письмо. В нем моя слушательница написала, что на следующий день она посетила могилу Сиди Таль и от моего имени положила цветы у надгробия. Это колечко всегда со мной, как самый дорогой талисман.

— Вы были знакомы с Сиди Таль? Честно говоря, впервые побывав на Вашем концерте, я вспомнил именно эту великую еврейскую актрису.

— Да, это моя любимая певица. Помните ее песенку “Пинтэлэ” (“Изюминка”)? В ней рассказывается о судьбе девушки, владеющей этой изюминкой. Благодаря изюминке она испытала много счастливых минут в жизни, многие ее любили. Мне кажется, что и я овладела этой “пинтэлэ” в актерской профессии.

Если я пою песню умирающей мамы — мое тело мертвеет. Я чувствую холод, как будто меня обложили льдом, и я знаю, этот холод ощущают и мои зрители. Разъезжаю по миру, пою свои песни — и неважно, понимают язык люди или нет, но они чувствуют их душой.

В школе этого не расскажут:  Английский 3 класс. Неправильные глаголы от SEE до SWIM

— Давайте заглянем в будущее. Как вернуть языку идиш его былое величие? Как сделать так, чтобы на нем охотно заговорили широкие массы молодых евреев?

— В 1999 году я гастролировала в Австралии. Журналист мельбурнской русскоязычной газеты “Горизонт” Илья Буркун (недавно издавший книгу “Мельбурнские встречи”, в которую включен и очерк обо мне) рассказал мне, что французские студенты во время одной из забастовок выбросили лозунг: “Будьте реалистами, всегда требуйте невозможного!” Думаю, надо взять его на вооружение! Ну, а если конкретнее — сейчас я готовлю новую программу на идиш с участием детей. Моя подруга — поэтесса и композитор Сара Зингер — открывает студию, надеясь обучать детей языку через песни. Есть на израильской — и не только — эстраде относительно молодые и просто молодые голоса. Пятидесяти-, сорока-, тридцати-, даже двадцатилетние вокалисты. Называть имен не буду, чтобы не обидеть остальных. Не все исполнители одного уровня, но интерес к идиш и желание совершенствоваться, бесспорно, есть.

Черная накидка на голове. Женя исполняет песню-предупреждение Мордехая Гебиртига (1877-1942) о грядущей беде, которая обрушится на местечко — [с’брэнт] (“Горит”). Когда в зале зажигается свет, многие зрители вытирают наворачивающиеся слезы.

Эта песня cложена в 1930-х годах, перед самым Холокостом. А звучит так, будто написана сегодня. Дай Б-г нам не повторить ошибки того поколения.

Ундзэр штэтл брэнт

с’брэнт! брИдэрлэх, с’брэнт!
ой, Ундзэр Орэм штЭтл, нЭбэх, брэнт!
бЭйзэ винтн мит яргОзн
райсн, брэхн ун цеблОзн
штАркер нох ди вИлдэ флАмэн,
алц арУм шойн брэнт!

Припев:
ун ир штэйт ун кукт азОй зих
мит фарлЭйгтэ hэнт,
ун ир штэйт ун кукт азОй зих —
Ундзэр штэтл брэнт!

с’брэнт! брИдэрлэх, с’брэнт!
ой, эс кен холИле кУмэн дЭр момЭнт!
Ундзэр штот мит ундз цузАмэн
зол аф аш авЭк ин флАмэн,
блайбм зол, ви нох а шлахт,
нор пУстэ швАрце вэнт!

с’брэнт! брИдэрлэх, с’брэнт!
ой, Ундзэр Орэм штэтл, нЭбэх, брэнт!
с’hобм шойн ди фАйер-цунген
дос гАнце штэтл Айнгешлунген —
ун ди бЭйзэ винтн hУджен,
с’гАнце штэтл брэнт!

с’брэнт! брИдэрлэх, с’брэнт!
ди hилф из нор ин айх алЭйн гевЭндт —
ойб дос штэтл из айх тАйер,
нэмт ди кЕйлим, лэшт дос фАйер,
лэшт мит Айер эйгн блут,
бавАйзт, аз ир дос кент.

Припев:
штэйт ништ, брИдэр, от азОй зих
мит фарлЭйгтэ hэнт.
штэйт ништ, брИдэр, лэшт дос фАйер —
Ундзэр штэтл брэнт!

Наше местечко горит
(подстрочник)

Горит, братцы, горит!
Ой, наше бедное местечко, не дай Б-г, горит!
Злые ветры остервенело
Рвут, ломают, раздувают
Всё сильнее пламя,
Всё кругом горит!

Припев:
И вы стоите и смотрите равнодушно,
За спину руки заложив,
И вы стоите и смотрите равнодушно,
Как наше местечко горит!

Горит, братцы, горит!
Не дай Б-г, может статься,
Местечко вместе с нами
Превратиться в пепел в пламени
И останутся, как после битвы,
Пустые черные стены.

Горит, братцы, горит!
Ой, наше бедное местечко, не дай Б-г, горит!
Языки пламени
Всё местечко поглотили,
Злые ветры воют,
Всё местечко горит!

Горит, братцы, горит!
Помощь лишь от вас самих зависит.
Если вам местечко дорого,
Берите сосуды, гасите пламя,
Своей собственной кровью гасите,
Докажите, что вы на это способны!

Припев:
Не стойте, братцы, равнодушно,
За спину руки заложив,
Гасите пламя, гасите пламя,
Наше местечко горит!

По материалам Израильского сайта http://www.sedmoykanal.com

Шломо Громан , 4 Августа 2004

Читать онлайн «Еврейские скрижали и русские вериги (Русский голос в творчестве ивритской поэтессы Рахели)» автора Копельман Зоя — RuLit — Страница 6

И снова перевод из Фихмана удался Рахели, а перевод из Шнеура едва ли назовешь зрелым и совершенным, хотя и формально, и содержательно он соответствует оригиналу. Этот перевод представляет интерес как попытка Рахели освоить абсолютно чуждую ей поэтическую дикцию — и тем самым осознать собственную.

ЦИТАТЫ ИЗ РУССКОЙ ПОЭЗИИ

В ПИСЬМАХ И ЧЕРНОВИКАХ РАХЕЛИ

Опубликованные ивритские письма Рахели показывают, что она следила за развитием современной русской поэзии, знала наизусть многие русские стихи и нередко проецировала их на собственную биографию. И хотя публикатор этих писем Ури Мильштейн, русского языка, кстати, не знавший, снабдил все русскоязычные вкрапления в письмах и черновиках Рахели переводами на иврит, цитаты в этих текстах остались не атрибутированы. Между тем, небезынтересно проследить за динамикой цитируемых авторов.

1. Письмо от 13.9.1913 г. из Тулузы другу в Палестину Рахель начинает по-русски — первой строфой «Последней борьбы» А. Кольцова:

и продолжает на иврите: «Так-то, Ноах. Это история Рахели. «[42]

2. На черновом листе (без даты) выписано по-русски:

и подпись «А. Блок» (с. 110). Это цитата из стихотворения Блока «Перед судом» («Что же ты потупилась в смущеньи…»). Собственной книжки Блока Рахель не имела, но в последние годы держала взятую у племянницы.

3. В письме осенью 1923 года из Иерусалима она делится с сестрой Шошаной: «…Мои переводы стихов, о которых я тебе писала и которые тебе когда-то посылала, не напечатаны. Редактор ответил мне такими словами: Оставь в покое эти скучные трупы (это Мария Моравская — скучный труп — Боже Праведный!). В любом случае, вот тебе одно из ее стихотворений, которое, как ты помнишь, я любила по-русски». — И далее следует перевод на иврит 1-й и 3-й строф стихотворения «Летчик» Моравской («Ha-me’ofef»)[43].

4. В письме Шошане из Цфата от 22.8.1925 г. она просит найти и прислать ей в подарок сборник стихов Веры Инбер «Горькая услада» — и имя автора, и название книги вписаны по-русски (с. 78).

5. В письме из Тель-Авива от 1926 (?) года: «Я читаю очень много. Ах, какие огромные дарования открылись теперь в России среди молодежи, выходцев из деревень и заводских рабочих!» (с. 98) — возможно, Рахель читала составленную И.С. Ежовым и Е.И. Шамуриным антологию «Русская поэзия ХХ века» (М., 1925), где, в частности, были разделы «Крестьянские поэты» и «Пролетарские поэты».

6. В письме перед праздником Песах 1929 (?) года Рахель цитирует по-русски: «Не знаю, как это случилось», — и добавляет на иврите: «Михаил Кузмин» (с. 100), отчего легко распознается лукаво-фривольное, написанное от лица девушки стихотворение о незапланированном любовном приключении: «Не знаю, как это случилось, / Моя мать ушла на базар».

А чуть ниже в том же письме Рахель описывает свое настроение другой

заключительным двустишием из стихотворения Саши Черного «Пробуждение весны», которое в черновике стало эпиграфом к ее в те же дни или чуть раньше написанному стихотворению «Весна» (Aviv; [месяц] адар 1929 года). Однако при публикации эпиграф сняли, оставив лишь внятные всем ее знакомым инициалы посвящения «Le-M. B.» — М Б [44].

7. В одном из последних писем к Шуламит Клогай, незадолго до смерти: «Что до хорошо известной тебе «поэтессы», которую на возвышенном языке называют Рахель, то она больше не пишет стихов, а вместо этого переводит стихи других [поэтов], а в основном — других [поэтесс]. Знакома ли тебе, Шу, Анна Ахматова:

И так далее, и так далее. Я пришлю тебе перевод, если он тебя интересует, после того, как отшлифую его»[45].

Творчество Ахматовой, как считают, занимает в культурном багаже Рахели особое место. Рахель перевела на иврит четыре ахматовских стихотворения: «Песню последней встречи» («Так беспомощно грудь холодела. «) из книги «Вечер», «Где, высокая, твой цыганенок…» и «Тяжела ты, любовная память…» из книги «Белая стая», а также «Помолись о нищей, о потерянной…» из книги «Четки». Все они были опубликованы лишь посмертно: первый — в журнале «Dvar hа-po’elet» («Работница»), 27 нисана 1934 года, остальные — в полном собрании ее ивритских стихов «Shirat Rahel» («Поэзия Рахели», 1935), причем последний перевод по ошибке был сочтен одним из оригинальных стихотворений Рахели и лишь в переиздании перенесен в раздел переводов.

Milshtein, 1985. С. 58, — далее указаны страницы по этому изданию. Попутно отмечу, что во многих письмах Рахели встречаются написанные по-русски слова и выражения, как, например: «выклянчила» (62), «мой живот», «ни с места» (80), «халат» (наряду с ивритом, 82), «светопреставление», «звучит чудовищно» (83), «чем богаты, тем и рады» (84), «младенец умучанный» (о Саре Мелерович-Мильштейн, 87), «нет худа без добра» (88), «Ай да старуха тетка!» (о себе, 89), «бесталанная» (91), «скучно на этом свете», «в припадке великодушия» (92), «внучек», «смаковали» (97), «мы еще поживем», «колпачок» (об абажуре настольной лампы, 98), «на резвые ноги» (100). Рахель также регулярно вписывала русские слова еврейской азбукой, как, например, в письме 1920 года (без точной даты; 64), где, сообщая о деградации литературного стиля Мордехая Кушнира, Рахель пользуется выражением «наклонная плоскость», траслитерируя его на иврите. Иногда Рахель придает русским словам ивритские окончания, как, например, в письме из киббуца Дгания-алеф (от 12 адара 1920 года; 62), где слово «барак» не только записано еврейскими буквами, но и снабжено ивритским окончанием множественного числа: «barakot». Интересно, что одно из поздних ее стихотворений имело в оригинале русское название «Нежность», которое, однако, в посмертной публикации всегда бывало заменено переводом на иврит — «Edna».

Там же. С. 71; перевод — с. 286. Стихотворение Моравской приведу целиком (Моравская М. Золушка думает. Пг.: Книгоиздательство «Прометей» Н.Н. Михайлова, б/г. С. 44):

«Пустите, пустите, я буду еще летать!» А у него переломаны ноги, И он не знал, что не сможет ступать — Даже ступать — по самой гладкой дороге. И он просил — потом, попозже, в больнице, — Он страстно просил (а швы еще не окрепли), Чтоб дали увидеть, как тот, другой, кружится, Как смелый товарищ делает мертвые петли. Мне хочется нежно целовать его перевязку, И лоб целовать, быть может, неумно-упрямый. Такие, падая с неба, низводят на землю сказку, Они победители, а мы — будем только царями.

Моше Бейлинсон (1889-1936) — врач, публицист, один из видных представителей рабочего движения в Палестине; его имя носит одна из крупнейших больниц в Тель-Авиве. Был близким другом Рахели, заботился о ней в последние годы ее жизни.

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ПОЭТЕССЫ И ПЕДАГОГА САРЫ ЗИНГЕР К ЛЮБИТЕЛЯМ ЯЗЫКА ИДИШ

Below are the 10 most recent journal entries recorded in the «ru_y >[ Помощь в переводе письма

Буду признательна за помощь с переводом текста.

November 21st, 2020 06:26 pm
[godinerl]

Буду признательна за помощь в переводе содержания данных открыток:

Открытки принадлежат семье Каплан и готовятся к публикации на сайте проекта ישראל נגלית לעין

March 16th, 2020 02:13 pm
[parvuss]

Попалось мне тут интереснейшее обсуждение рассказа И.Б. Зингера Ентл ешиботник.

Прослушал пока только первую часть и заинтересовался этим рассказом в на языке оригинала, поскольку читал его только по-русски.
Не знают ли дорогие сообщники где можно найти произведения И.Б. Зингера на языке оригинала? На archive.org есть произведения его брата, но это не совсем одно и тоже.
Заранее благодарен.

March 25th, 2020 09:57 pm
[belcantante]

Вот здесь выложено больше 9 часов рассказов Шолома-Алейхема, Переца и других писателей (тексты в pdf + аудио).

Здесь можно почитать статьи на актуальные темы. По клику на каждом слове всплывает его английский перевод с сайта verterbukh.org (кстати, щедрость этого сайта имеет свои пределы — в разделе блогов перевод уже не действует.

А здесь можно почитать статьи параллельно на русском и на идиш. Опять же, если установить расширение Google Dictionary или его аналог, то по клику будет всплывать перевод слов.

February 23rd, 2020 12:07 pm
[parvuss]

В целях привлечения молодого поколения к делу возрождения и поддержания мамэ-лошн, задался я найти материалов для детей, но чтоб не скучных, по веселее. Нашел не так уж много:

Хороший interactive site:

Блоги/сайты с песнями и несложными играми:

И подумалось, а нет ли где несложных пьесок, сценок или каких-нибудь других диалогов, чтоб было весело разучить с детями? А тут как раз Пурим вот-вот, через пару недель. Есть у кого в закромах нечто подобное?

Буду отдельно благодарен.

P.S. Так же приветствуются любые другие рекомендации по прививанию интереса к мамэ-лошен и непосредственно преподаванию его детям.
а данк.

February 18th, 2020 09:55 pm
[lyuss]

Так называлась песенка на идиш, которую я слышал лет так 50-55 назад на своей родине в СССР. Кроме названия и мелодии ничего не помню. В сети нашёл вот это видео
Возможно кто-нибудь знает слова на идише или ссылку на сайт с тестом этой песенки.

Буду премного благодарен

April 16th, 2020 08:17 pm
[alaxelrod] March 8th, 2020 02:23 pm
[lyuss]

ПЕСЕНКА ФРОНТОВОГО ЕВРЕЙСКОГО ШОФЁРА

November 5th, 2020 08:27 am
[dig_gaja]

Прошу помощи в переводе документа. Буду благодарна.

September 1st, 2020 07:38 pm
[taiyui]

Хочу передать вопрос, который мне задала знакомая американка, изучающая идиш. Я, к сожалению, на этот раз не смогла ей почти ничем помочь.
Как человек, изучающий идиш, тетенька старается и переписываться на идише, что дает мне возможность ее просто процитировать.
У нее есть уже несколько переводов (на английский), и вообще человек хороший. Если кому интересно, могу дать ссылки. Она старается хорошо понять каждое слово и разобраться. При этом начинала с нуля, не зная ни немецкого (хотя бы), ни какого-либо из славянских языков. И изучает идиш сама, без помощи каких-то фондов или стипендий, исключительно для души. Правда же, здорово?

Ikh hob tsvey verter velkhe keyner eynem hot derkent. Di verter zaynen opgezift ( nisht opgeziftst ) un aroystotshen.

In Vaysenberg’s mayse, «A mayse mit a tsig» zaynen faran di tsvey verter vos keyner eyner kent der batayt. Zey zaynen in dos verterbukh, ober di bataytn in verterbukh pastn zikh nisht tsu dem kontekst.

Di orime hot obgezift, obgeziftst, un hot zikh koym aroysgetotshet fun shtub aroys, onhaltendig zikh on der fitrine mit beyde hent [.]

Ссылка на рассказ: стр. 157 (PDF) – имеется в виду страница 157 в файле pdf, а не в самой книге.
Оба нужные слова – в последнем абзаце на первой странице.

Свои соображения по поводу, поскольку они очень смутные, я лучше не буду приводить. Может быть, кто-то всю жизнь знал эти слова с самого детства.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Изучение языков в домашних условиях