Общение и родственные связи в болгарском языке

Лингвистический энциклопедический словарь

Родство́ языково́е —

общее свойство двух или нескольких языков, заключающееся в том, что их исконные минимальные значимые элементы (корневые морфемы и аффиксы) находятся в строго определённых соответ­стви­ях, отражающих регулярный характер звуковых преобразований (см. Фонетические законы) матери­аль­но­го фонда, восходящего к общему источнику — праязыку. Группа родственных языков составляет семью. Объём понятия семьи в терминологической практике изменчив. Одно и то же объединение родственных языков может именоваться и группой, и семьёй. Так, славянские языки могут называться группой, входящей в индо­евро­пей­скую семью, и семьёй, входящей в бо́льшую семью. Для семей труднообозримых и далеко расходящихся языков (например, индейских) применя­ют­ся также термины «макросемья» и «филия», которые иногда выступают как синонимы, иногда как иерархически подчинённые термины.

Русский язык вместе с украинским и белорусским (восточно­сла­вян­ские языки) входит в семью славянских языков, включа­ю­щую также западно­сла­вян­ские (чешский, польский и другие) и южно­сла­вян­ские (болгарский, сербскохорватский и другие) языки. Они связаны закономерными звуковыми соответ­стви­я­ми: рус. «ворона», «сон», «мох», «муж», «луг», «межа», «чужой»; болг. «врана», «сън», «мъх», «мъж», «лъг», «межда», «чужд» ; сербскохорв. «сан», «мах», «мећа», «тућ» ; польск. wrona, sen, mech, mąż, ląg, miedza, cudzy ; чеш. meze, cizí ; словен. mȇja, tuj и т. п.

Некоторые семьи обнаруживают более отдалённое родство (меньший объём исконной материальной общности) и объеди­ня­ют­ся в более крупные семьи. К славянским языкам наиболее близка семья балтийских языков, ср.: рус. «воро́на — во́рон», чеш. vrána — vran , литов. várna — vãrnas , др.-прус. warne — warnis, латыш. vārna . Славянские и балтийские языки вместе с германскими, романскими, индоиранскими, греческим и другими языками составляют семью индоевропейских языков, ср. рус. «брат», чеш. bratr , литов. brólis — broterẽlis , др.-инд. bhrātā, авестийское brātar-, греч. φράτηρ , лат. frāter , ирл. brāthir , гот. broþar, тохар. pracar и др. Установлено родство финно-угорских (финского, венгерского, мордовских и других), тюркских (турецкий, туркменский, якутский и другие), афразий­ских (арабский, древнееврейский, древнеегипетский и другие) языков. Дальнейшие связи между крупными семьями более или менее проблематичны: урало-алтайская гипотеза (родство финно-угорских, тюркских, монгольских и других языков севера Азии), индо-уральская (индоевропейских и уральских), индо-семитская и индо-семито-кавказская и, наконец, ностратическая (родство всех языков Евразий­ско­го субконтинента). Чем меньше объём материальной общности и менее прозрачны регулярные звуковые соответствия, тем менее вероятно возведение сравниваемых языков к общему праязыку. Наличие некоторой общности лексического состава, синтаксических конструкций, отдельных фонетических черт и типологических характеристик вне регулярных звуковых соответствий может быть результатом поздней­ших сближений различных (родственных и неродственных) языковых коллективов, может объяснять­ся отношениями не родства, а «свойства» (см. Языковой союз, Контакты языковые, Заимствование).

Надёжным научным аппаратом изучения и установления языкового родства является сравни­тель­но-исторический метод. Он универсален: его постулаты, фундаментальные понятия (праязык, архетип, регулярность фонетических законов и др.), способы установления родства и реконструк­ции исходного состояния в целом примени­мы к языкам различных языковых семей и типов, вне зависимости от длительности письменной фиксации и наличия письменности вообще.

Взгляды на проблемы языкового родства в истории языкознания менялись. Реконструкция любого отдельного архетипа всегда принимает вид родословного древа, последовательного расщепления, дивергенции исходной праформы (морфемы, слова и т. п.). Родословное древо как графическое отобра­же­ние сути и результатов сравнительно-исторического метода в эпоху младограмматизма было воспринято как абсолютная модель отношений языкового родства и развития языков вообще. Этой модели была противопоставлена теория волн И. Шмидта, согласно которой диалектные различия, возникавшие в пределах праязыка, расходились из эпицентров инноваций во все стороны подобно волнам. Успехи лингвистической географии и социо­лингви­сти­ки показали, что отношения между родственными языками сложнее схемы родословного древа и теории волн. Языки не только дивергируют (см. Дивергенция), но и конвергируют (см. Конвергенция) соответственно конвергент­но-дивергентным процессам языковых коллективов. Праязык не только расщепляется, но и консолидируется, формируется в ходе контактного развития родственных диалектов. Чем больше возможность взаимо­по­ни­ма­ния и интенсивнее общение носителей этих диалектов, тем сильнее действует тенденция материального и структурного сближения между диалектами. Общность исходного материала обусловливает опреде­лён­ную общность тенденций его преобразования, параллельное и независимое (вне контактов) развитие, сходство результатов его эволюции. Многие явления родственных языков, считавшиеся под давлением модели родословного древа архаизмами, восходящими к праязыковому состоянию, оказались парал­лель­ны­ми инновациями: балто-славянское формиро­ва­ние корреляции именных и местоименных прилага­тель­ных (рус. «добр — добрый», литов. geras — gerasis ), происхождение изоглоссы centum

satəm, соответ­ствия взрывных велярных одних языков — спирантам других: ср. лат. centum (читай k!); cor, cordis; granum и авестийское satəm, рус. «сто», арм. sirt, рус. «сердце», «зерно». Отмечается тенденция подстраивания поздних заимство­ва­ний под закономерности исконных звуковых соответствий, ср. литов. pyragas Haas M. R., Historical linguistics and the genetic relationship of languages, в кн.: CTL, v. 3, Hague, 1966;

  • см. также литературу при статьях Генеалогическая классификация языков, Сравнительно-историческое языкознание.
  • Понятие языкового родства. Три признака родства языков

    Родственными называют такие языки, которые, возникнув из одного и того же источника, обнаруживают древние общие корни и аффиксы, регулярные фонетические соответствия. Родство языков не есть полное тождество, а закономерное развитие из одного и того же праязыка. Русское слово «морозная» закономерно соответствует болгарскому мразовита и польскому mrozna. В мире

    2,5 тыс. языков. Индоевропейский праязык — основа всех европейских языков. Сравнительно — историческое языкознание отличает три взаимодействующих признака языкового родства, соответствующих трем уровням языковой структуры:

    • · Регулярные фонетические соответствия — появление в одних и тех же фонетических условиях различных но общих по происхождению звуков в разных родственных языках.
    • · Наличие общих по происхождению корней (общих слов). В родственных словах в зависимости от степени родства может быть больше или меньше общих корней. Эти корни, как правило, не имеют тождественного фонетического облика, а их звуковые различия подчиняются закону регулярных фонетических соответствий. Слова, имеющие общий корень, не обязательно сохраняют значение.
    • · Общность происхождения грамматических показателей (флексий и др. аффиксов)

    Современная наука исходит из родства между семьями, появляется понятие «макросемья». Генетическое тождество языков и отдельных фактов устанавливается при помощи сравнительно-исторического метода. Поскольку родственные языки претерпели изменения и разошлись друг с другом, поскольку установление генетического тождества предполагает восстановление древнейших звуков и форм. Наблюдения над текстами и использование сравнительно-исторического метода быть разной — дальней и близкой. Близкородственными являются русский и болгарский языки; немецкий и русский — родственные языки, но и их родство более далёкое. Наличие разных степеней родства вызвало введение терминов: семья, ветвь (группа), группа (подгруппа) родственных языков. Семьёй называется вся совокупность языков данного родства. Семью языков образуют индоевропейские, семитские, тюркские и многие другие языки.

    Степени языкового родства:

    • · тривиальное родство — свыше 95 % совпадений в базовой лексике. Соответствует различию между диалектами или идиолектами одного языка;
    • · заметное родство — около 70 % совпадений в базовой лексике. Наблюдается между близкородственными языками (например, между славянскими), носители которых сами осознают сходство;
    • · конвенциональное родство — 15—35 % совпадений в базовой лексике. Как правило не осознаётся носителями, но не вызывает сомнений у специалистов. Наблюдается, в частности, в рамках индоевропейской семьи языков;
    • · дальнее родство — 5—10 % совпадений в базовой лексике. Зачастую является спорным среди специалистов, поскольку неслучайные совпадения трудноотличимы от случайных.

    Культурные связи России и Болгарии: Новая книга по истории наших взаимоотношений

    В конце уходящего 2020 года историография русско-болгарских отношений обогатилась выходом в свет новой научной книги: Николова М.С. Русская книга в Болгарии (1878 – 1912). М.: Пашков дом, 2020. 160 с.

    Болгарский ученый, исследователь книжного мира – доктор Мария Стефанова Николова является специалистом по русской литературе, она возглавляет кафедру русского языка и литературы в Государственном университете культуры города Софии. В 2007 г. автор защитила на кафедре книговедения и пропаганды книги Московского государственного университета печати кандидатскую диссертацию по филологическим наукам на тему «Издание и распространение переводов русской художественной литературы в Болгарии: 1878-1912 гг.».

    Из глубины веков известны глубокие братские отношения между болгарским и русским народамипервые контакты между которыми исходят, в первую очередь, из книжных связей. Наши народы связаны языковым и религиозным родством, на великую Россию были устремлены взоры болгарского народа в века тяжелого национально-политического и экономического рабства. И эта надежда не была тщетной, это был ответный порыв русского народа в благодарность за те семена веры и культуры, которые возросли на восточнославянской почве, ведь именно в Болгарии начинался славный период в истории письменности, где ученики святых равноапостольных братьев Кирилла (828 – 869) и Мефодия (815 – 885) нашли поддержку у святого князя Бориса I (+ 907), чей сын святой князь Симеон I Великий (864 – 927) также принимал активное участие в издании книг. Древнерусская письменность и литература до официального принятия христианства Русью в 988 г. была уже связана со славянской письменностью Болгарии, откуда шли на Русь древнейшие памятники церковной книжности. Киевский князь Владимир I святой (960 — 1015) получил из Богларии «иереи учены и книги довольны», что явилось следствием контактов, сложившихся, вероятно, с самого возникновения письменности у болгар, т.е. с IX века. Процесс культурного взаимообогащения продолжался, так, в XIII веке болгарский князь Яков Святослав в ответ на просьбу киевского митрополита Кирилла присылает на разоренную татарским нашествием Русь список «Кормчей», которая восходила не к южнославянскогому, а к первоначальному русскому переводу. В истории русского книжного дела оставили глубокий след выходцы с Балкан, уроженцы города Тырново митрополиты Киприан и Григорий Цамблак. В Свято-Трице Сергиевской лавре трудился писцом серб Пахомий Лагофет, много впитавший из болгарской культуры, он стал известным культурным деятелем середины XV столетия. В мрачные времена турецкого ига начинается ответная поддержка, когда в Болгарию идут из Руси в большом количестве славяно-российские рукописи и книги, преимущественно культурного характера, не дававшие угаснуть культурному и национальному сознанию народа и поддерживавшие его грамотность и просвещение. Этот русский книжный фон явился богатым вкладом в сотрудничество болгарской национальной культуры и болгарского языка, в котром болгарская литература жила, по крайней мере, до середины XIX века, а болгарский язык живет и по настоящий день. На русском культурном наследии, начиная с конца 18 века, и широкое литературное двиджение возраждения. Благодарный болгарский народ сохраняет память о русских героях генералах М.Д. Скобелеве, Ф.Ф. Раевском и И.В. Гурко, их именами названы улицы и населенные пункты. Следует уделить внимание состаянию страны накануне первой мировой войны, когда там существовла сеть русских консульств. Царь Борис III вступивший на престол в 1918 г., был крестником русского императора Николая II, многие ключевые посты в государственной и церковной администрации занимали лица, получившие образование в российских университетатах и академиях.

    Особая тема – «книга русского зарубежья и Болгария» еще ждет своего исследователя. Известно о гостеприимстве, проявленном болгарским народом к нашим соотечественникам, покинувшим родину после октябьской революции 1917 г. Сербские и болгарские монастыри, принявшие русских насельников из числа эмигрантов, буквально возродились в это время. Софийский период в жизни русского митрополита Серафима раскрыл его богатый духовный потенциал. Многие из печатников – монахов, членов типографского братства преподобного Иова Почаевского прошли через Болгарию. В Болгарии выписывались, издававшиеся в карпато-русском селе Ладомирово в Восточной Словакии, ставшим центром всезарубежного русского православного книжного дела в 1923 – 1944 гг., журналы и книги. Синод Болгарской православной церкви финансировал некоторые русские книгоиздательские проекты в зарубежье, помимо этого в самой Болгарии в довоенный период русскими был создан собственный пласт книжной и периодической продукции. Русскую книжную культуру приумножели преподаватели и выпускники Пастырско-богословского училица, открытого епископом Дамианом в монастыре святого Кирика около города Асеновграда в Родопских горах. Русские профессора в Болгарии, среди них М. Поснов и Н. Глубоковский, пропресвитер русской Армии и Флота Г. Шавельский и другие оставили богатейшую сокровищницу русского книжного наследия. Многоие русские студенты эмигранты завершили свое образование в Софийском университете. Из Болгарии в Бельгию переехала в 1938 г. Ирина Поснова основатель и руководитель известного русскоязычного издательства «Жизнь с Богом» в Брюсселе.

    Советский период русско-болгарских книжных связей по своему оригинален и заслуживает глубокого осмысления. Он имел не только преходащее идеологическое наполнение, но нес также и приобщение к тому позитивному опыту народов СССР, вопреки мрачной тени различных измов, сохранял братский характер и вносил созидетельную силу в наши взаимоотношения.

    Описанный выше фон русско-болгарских исторических связей выявлет главный предмет и хронологические рамки предлагаемой вниманию монографии. Примечательно, что в работе М. Николовой «Русская книга в Болгарии» рассматривается один из важнейших периодов становления и утверждения болгарской нации и культуры, где предшествовавшие этапы национального возрождения получают свое окончательное завершение. В результате русско-турецкой войны 1877-1879 гг. Болгария освобождается от Османского ига, вступает в период осознания независимости. С первых лет начинается развитие собственного болгарского книжного дела, формируется своя типографская база, возникает тенденция рекламы книги, развивается литературная книга, появляются переводные произведения. На все эти явления влияют разные факторы, в первую очередь, это были культурные связи с Россией. М. Николова пишет о причинах этого процесса, определяет место русского печатного слова в литературно-художественной культуре болгарского читателя. Это был традиционно положительный процесс. И показанная автором историческая панорама явялется тому подтверждением. Языковое родство и другие благопрятные условия распространения русской культуры прияводят к тому, что к концу XIX столетия присутствие русской книги в болгарском обществе становится весьма ощутимым. Под влиянием этих факторомв происходит становление основных институтов культуры и образования, библиотек, школ, театров, музеев. Представитель Российского императорского правительства князь А.М. Дондуков-Корсаков инициирует идею переезда из Вены в Софию известного болгарского типографа Христо Данова и финансирует организацию новой типографии в столице. Гражданский губернатор Софии П.В. Алабин открывает городскую библиотеку и пишет для нее устав. В репертуаре болгарской книги важное место занимает переводная литература: во-первых это произведения русских классиков, во-вторых, лучшие образцы мировой литературы, которые в этот период переводятся не с языков оригиналов, а с русских переводов, однако этот процесс, начавшийся с 1872 г. неожиданно прерывается в 1885 г. его причной стало несогласие российского императора Александра III с решением болгарского князя Александра I Баттенбергера об объединении Болгарского княжества и Восточной Румелии. В это время прекращаются официальные контакты между странами, политическая элита разделяется на русофилов и русофобов, дипломатические отношения восстанавливаются лишь в 1896 г. и вплоть до конца исследуемого периода болгарские политики подддреживали с Россией хорошие отношения. Все вышеперечисленные факторы нашли непосредственное отражение в книжном мире, исследование которого проводит М. Николова в своей работе. Она пишет о том, как болгарское общество относилось к русской книге, какая роль отводилась ей в репертуаре печатной продукции, исследует тематическое и жанровое наполнение. Внимание исследователя останавливается на таких сторонах, как место русской книги в книготорговой сети и фондах болгарских библиотек, на изучение феномера рекламы русской переводной литературы в болгарском обществе. Автор дает характеристику журналов, в которых печатались произведения русских авторов, указывпет на качество переводов, пишет о читательском восприятии переводной русской литературы и формировании навыков чтения и расширении читательской аудитории. Особо останавливается на интересе болгарской литературной критики и популярности русской художественной литературы среди разных слоев населения. М. Николова, иссследовав большой блок научной литературы, опирается на архивные находки, иллюстрирует свои наблюдения яркими примерами, обнаруженными в процессе работы с источниками de visu, ссылается на владельческие и читательские записи. От внимания исследователя не ускальзают маргиналии и пометки говорящие о читательской реакции на качество перевода, найденные удачные варианты слов, либо отражающие эмоциональный настрой и читательский интерес.

    Литературным редактором русского текста книги является исследователь – специалист ученый книговед Елена Ивановна Коренная, она научный сотрудник Научно-исследовательского отдела книговедения Российской государственной библиотеки, где готовилось это издание. Следует отметить серьезный, кропотливый труд редактора, фактически переработавшего весь наличный материал, осуществившего систематическое научное оформление, написавшего примечания и необходимые научные сноски и дополнения . Ценность книги возрастает также благодаря наличию справочного аппарата, автором которого также является Е. Коренная, где помимо развернутого списка имен и персоналий содержится список литературных произведений, названия издательств, типографий, книжных магазинов, читален, а также газет и журналов.

    Книговедение – это наука о истории людских судеб через историю книги и, наоборот, об истории книги через историю людских судеб. Люди и книги проходят опыт социальных, исторических и духовных испытаний. Актуальность монографии М. Николовой подчеркивается тем, что исследованная ею область ретроспективных отношений спосбона стать одним из векторов построения новой проекии перспективногго российско-болгарского сотрудничества в информационной, культурно-интеллектуальной сфере.

    Безусловно, работа с интересом будет воспринята в научных и образовательных кругах, книга направлена на удовлетворение интереса специалистов по русско-болгарским связям, историков, филологов и литературоведов.

    Некоторые современные особенности болгарского языка

    К практическому занятию № 12

    Современные славянские языки. Общая характеристика

    Сегодня выделяют 12 относительно крупных сла­вянских литературных языков:

    4 южнославянских (болгарский, македонский, сер­бохорватский, словенский);

    5 западнославянских (чешский, словацкий, польский, верхнелужицкий и нижнелужицкий);

    3 восточнославянских (русский, украинский, белорус­ский).

    Возможно, следует уже разделять сербский, хорватский и даже боснийский языки.

    Южнославянские литературные языки

    Болгарский язык.

    Лингвоним — български език.

    Первые письменные памятники относятся к X веку. Система письма — кириллица. Язык аналитический.

    Болгарский язык близок к церковнославянскому и до сих пор содержит множество слов, которые считаются архаичными в восточнославянских языках. По историческим причинам болгарский язык содержит много слов тюркского происхождения.

    На письме болгарский язык использует кириллицу (болгарский алфавит), при этом в нём отсутствуют буквы «Э», «Ы» и «Ё», а буква «Ъ» обозначает гласный звук [у], близкий к безударному звуку в русском слове «табор».

    На письме болгарский язык использует кириллицу (болгарский алфавит), при этом в нём отсутствуют буквы «Э», «Ы» и «Ё», а буква «Ъ» обозначает гласный звук [у], близкий к безударному звуку в русском слове «табор».

    — фонетика болгарской речи отличается более редким использованием палатализованных согласных в сравнении с остальными славянскими языками.

    — нет долгих и кратких гласных;

    — [ж], [ш], [дж], [ч] — полумягкие, остальные согласные могут быть твердыми и мягкими ;

    — согласные не смягчаются перед гласными переднего ряда, но становятся мягкими перед гласными заднего ряда: мляко, бряг;

    — согласные утратили мягкость в конце слова и перед соглас­ными: ден /день/, просба /просьба/;

    — конечные согласные оглушаются, есть и ассимиляция по глухости — звонкости;

    — ударение силовое, разноместное, подвижное.

    — полностью утрачена система склонения, однако сохранилась звательная форма;

    — используются определённый, неопределённый и так называемый «нулевой» артикли

    — есть категория определенности-неопределенности: первая передается суффиксами – ът (мужской род), — ат (женский род), —от (средний род): стол -стольт, жена — жената, село — селото;

    — сохранились простые прошедшие времена;

    — у глагола три спряжения.

    Из истории

    Болгарский язык относится к южной подгруппе славянских языков индоевропейской группы. Болгарский язык получил письменность ранее всех других славянских языков, в Х веке. В своём историческом развитии он прошёл четыре основных периода:

    • предписьменный (до IX века),

    • староболгарский (IX — XII века),

    • среднеболгарский (XII — XIV века), и

    • новоболгарский (XV век — наши дни).

    Крайне трудно отличить старославянский от древнеболгарского. Сами болгары тер­мин «старославянский» не используют, а говорят о «древнеболгарском» языке. Этот же термин использовал А. А. Шахматов. Болгар­ская письменность успешно развивалась до XIV в.

    На протяжении своей истории болгарский язык переживает ряд существенных изменений как в области фонетики, так и в области морфологии и синтаксиса. Значительная часть фонетических изменений болгарского языка, очевидно, была подготовлена его предшествующей фонетической эволюцией. Таковы, например, исчезновение особого звука «Ь», «смена юсов» (то есть замена носового гласного, близкого к «О», носовым гласным, близким к «Е», и обратная замена); прояснение и удлинение или отпадение сверхкратких звуков «Ъ» и «Ь», исчезновение носовых гласных. Эта эволюция могла быть поддержана отсутствием данных звуков в языках соседних народов, с которыми болгары состояли в торговых и иных сношениях (в языке семиградских и македонских болгар, живших изолированно, носовые гласные, например, ещё долго сохранялись). Появление в Македонии XIV в. мягких звуков «К» и «Г», возможно, объясняется влиянием сербского языка, который в связи с расширением сербского государства и усилением роли сербских феодалов стал одно время общим литературным языком болгар и сербов. (Здесь следует отметить, что в Болгарии македонцев считают болгарской этнической группой, а не отдельным народом — отсюда и отношение к македонскому языку).

    Коренные изменения в грамматическом строе болгарского языка, такие как исчезновение ряда падежных и глагольных форм, появление членных форм (форм с постпозитивным членом «ЪТ», «ТА», «ТО» и т. д.) и общий поворот к аналитическому строю языка в болгарском языке XV—XVI веков могут быть отчасти объяснены совпадением некоторых звуков, а следовательно и окончаний (например, окончания именительного падежа единственного числа женского рода «А» с окончаниями винительного падежа). Другой причиной могло быть влияние соседних языков, например албанского, греческого и особенно румынского языка, в котором наблюдается та же картина. Влияния эти не были, однако, сильны, так как болгары этой эпохи, согласно историческим свидетельствам, именно с румынами были менее всего связаны; большее значение могло иметь зато влияние турецкого языка, но последнее, за исключением, пожалуй, распространённого в болгарском языке суффикса «лар», сказалось почти исключительно в лексике. Наконец, ускорению процесса разложения старого синтетического строя болгарского языка и возникновению нового аналитического строя могла способствовать смена языка болгарских феодалов и духовенства языком народной массы. При завоевании Болгарии турками, боярство и духовенство были частью уничтожены, частью изгнаны, частью отуречены. В последующую эпоху турецкого владычества все классы Болгарии находились до известной степени в одинаково бесправном положении («райя»). Это, при наличии преследования литературного болгарского языка, должно было выдвинуть на первый план язык народной массы.

    Последовательность культурных влияний отразилась и на лексике болгарского языка. Необходимость заимствования древнеболгарским языком ряда слов производственной, экономической и религиозной сферы из греческого, латинского и германских языков была вызвана лексической бедностью древнеболгарского языка, отражавшего ещё в значительной степени родовой быт, и необходимостью в процессе экономической и политической жизни устанавливать письменные контакты с соседними народами. Тюркоязычные племена протоболгар, смешавшиеся с местными славянскими племенами в самом начале этногенеза болгарского народа, внесли самый первый вклад в тюркоязычный пласт болгарского языка. С XV века болгарский язык, в результате завоевания Болгарии турками, подвергся сильному воздействию со стороны турецкого языка: в середине XIX века из 30 тысяч болгарских слов около 5 тысяч были турецкого происхождения; можно полагать, что ранее доля заимствований была ещё выше; в XVIII веке, например, в некоторых местностях Болгарии болгарский язык под давлением турецкого окончательно вышел из употребления, а население забыло даже, что оно когда-то было болгарским. Среди массы турецких слов, проникших в болгарский язык, следует отметить обозначения наиболее распространённых у турок орудий производства (стадо, жеребец, загон), экономических и общественных отношений (торговля, богач). Влияние греческого языка, по понятным причинам, проявляется главным образом в церковной терминологии и словах высокого стиля.

    Очень характерной особенностью болгарского языка является то, что на базе указательного местоимения тот сформировался определенный артикль, при этом он пишется слитно со словом. Например, слово книга обозначает книгу вообще, когда же речь идет о какой-то определенной, уже названной книге, надо гово­рить книгата.

    Только в XIX в., уже после приобретения Болгарией самосто­ятельности, вновь возрождается болгарский литературный язык. Он формируется на базе народных говоров вне какой-либо связи с древней традицией. Значительную роль в становлении болгар­ского литературного языка сыграло творчество Христо Ботева (1848-1876) и Ивана Вазова (1850-1921). На болгарский лите­ратурный язык значительное влияние оказал русский литератур­ный язык.

    Но самые существенные языковые изменения происходят всё-таки в период Болгарского возрождения (XIX век). Кроме изменений в лексике, таких как, например, замена турцизмов, в болгарском языке происходят и изменения морфологии — а именно, пропадают падежные формы, начинает употребляться определённый артикль («член»), и т. д. Эти особенности, наряду с другими, такими как, например, наличие девяти глагольных времён и четырёх наклонений, сильно отличают болгарский от всех других славянских языков.

    Некоторые современные особенности болгарского языка

    Сонорные согласные в прошлом были слогообразующими, но в настоящее время для образования слога добавляется гласный «ъ», например, министьр («министр»). Корневой гласный «ъ» может менять своё местоположение и произноситься перед сонорным согласным или после него: аз държа (я держу), но дрьж (держи!).

    В результате реформы 1 февраля 1945 года буква ять была заменена «е» и «я», вследствие чего корневой согласный в таких словах может быть твёрдым (перед «е») или мягким (перед «я»): млеко (молоко) перешло в мляко (ед.ч.), млека (мн.ч.), млечен (молочный), также хлhбе (хлеб) — хляб (ед.ч.), хлябове (мн.ч.), хлебен (хлебный).

    Числа

    Грамматические числа в болгарском языке в основном такие же, как в русском — единственное и множественное, но в существительных мужского рода есть особая так называемая счётная («бройна») форма. В существительных, имеющих такую форму, ударение никогда не падает на последний слог. Примеры: един стол (один стул), два стола (два стула), осемнадесет стола (восемнадцать стульев) много столове (много стульев); един кон (один конь), два коня (два коня), двадесет коня (двадцать коней), няколко коня (несколько коней), много коне (много коней). Эта форма используется только для существительных, не обозначающих людей, например нельзя сказать два министьра, а двама министри.

    Артикли

    Определённый артикль является постпозитивным, а неопределённый — препозитивным (см. Расположение артикля). Кроме того, для существительных и прилагательных мужского рода есть две формы: «полный член» -ът/-ат1-ят для подлежащего и «неполный член» -а/-я для дополнения. Например: пътят влиза в града («дорога входит в город») и градът се виждаше от пътя («город был виден с дороги»). Разделение появилось в результате реформы 1945 года, до реформы восточные диалекты использовали исключительно неполный член, а западные — полный. В некоторых регионах до сих пор можно найти употребление полного члена в дополнении.

    Падежи

    В болгарском языке имеются остаточные падежные формы у личных местоимений: краткая форма — ще го видя (вин., я его увижу), да му дам (дат., чтобы дать ему); полная форма — при него има вода (род., у него есть вода), нему е съдено (дат., ему суждено) и у вопросительных местоимений: Кого виждаш? <Кого ты видишь?) и Кому е съдено? <кому суждено?). Собственные имена существительные очень часто имеют форму звательного падежа, например, Иване, Петре, жжено (жена моя!). Есть падежные флексии и в словах, употреблённых в некоторых фразеологизмах (чаще всего славянского корня) напр. «Слава Богу!», совпадающее с русским.

    Сербохорватский язык

    Лингвонимы: у сербов — српско-хрватски jезик , у хорватов — hгhаtskо-srpski jеик.

    Первые памятники относятся к ХП веку; литературный язык сформировался в XIX. Система письма — кириллица у сербов, черногор­цев; латиница — у хорватов. Язык флективного строя.

    Один из говоров сербохорватского языка — кайкавский — образует переходную полосу от сербохорватского языка к болгарскому.

    Следует иметь в виду, что южнославянские языки менее едины, чем западнославянские и восточнославянские. Здесь обычно выделяют две подгруппы — болгаро-македонскую и сербохорватскую. В известной степени это объясняется историческими причинами: образование бал­канского языкового союза, вследствие чего язык болгар и македонцев испытал на себе влияние неславянских языков, весьма различных по структуре: румынского (романская группа), албанского и ново-греческо­го (языки-одиночки в индоевропейской семье языков).

    Различия в истории, религии, системе письменности сербов и хор­ватов привели к появлению двух подгрупп сербохорватского языка: хорватской (загребской) и сербской (белградской). Иногда первую под­группу называют еще западной, а вторую — восточной.

    Своеобразие подгрупп сербо-хорватского языка проявляется, в основном, в лексике: «хлеб»: србск. — леб, хрвт. — kruch; «неделя»: србск. недеЉа, хрвт. — sedmica.

    Особенности сербохорватского языка в области фонетики:

    — наличие музыкального ударения;

    — гласные могут быть долгими и краткими;

    — конечные согласные не оглушается;

    — нет смягчения согласных перед гласными переднего ряда ;

    — мягкие согласные обозначаются буквами j, Љ, Њ, ћ, ђ, остальные согласные – твердые;

    — звук [р] является слогообразующим: пр״ст, ср״бин;

    — звук [x] ослаблен, поэтому либо не произносится (вм. хлеблеб), либо заменяется на «j» или «в»: мува (муха), ки jати (чихать);

    Особенности в области морфологии:

    — сохранилась звательная форма;

    — сохранились все простые и сложные прошедшие времена глагола;

    — сохраняется инфинитив, хотя иногда заменяется конструкцией, состоящей из частицы «да» и личной формы настоящего времени: идем да радим (русск. я иду работать);

    — три глагольных спряжения: 1 — тематический гласный «а» (глядам), П — тематический гласный «е» (гинем), Ш — тематический гласный «и» (видим).

    Первые памятники на сербохорватском языке были написаны в XII в. Однако с конца XIV в., как и в Болгарии, книжная тради­ция прерывается в связи с турецким завоеванием. К XIX в. посте­пенно складываются два независимых центра литературного язы­ка—в Белграде (сербы) и в Загребе (хорваты). Родственный по языку и своим истокам народ оказался разорванным не только государственными, но и религиозными границами. Сербы оставались православными, хорваты приняли католичество. Боснийцы стали мусульманами. В связи с этим и системы письма оказались ориентированными на разные культурно-исторические ареалы: сер­бы и по сей день используют кириллическую письменность, тогда как хорваты применяют письменность на латинской основе. Латиница у хорватов появилась в связи с тем, что с ХП века они вошли в состав Венгрии, приняли католичество. До этого периода пользовались глаголицей.

    Отно­сительно независимое развитие сербского и хорватского литера­турных языков продолжалось до середины XIX в., однако здраво­мыслящие представители как сербской, так и хорватской интелли­генции понимали, что распыление книжности может привести к утрате и той и другой письменной традиции. Благодаря усилиям в первую очередь Вука Караджича (1787—1864) в 1850 г. было под­писано соглашение между деятелями культуры Сербии и Хорватии о едином сербохорватском языке. Огромное значение для консоли­дации нового литературного языка имели собранные и опублико­ванные В. Караджичем фольклорные тексты, преимущественно пе­сенного характера. Своей самобытностью собранные им песни про­извели огромное впечатление на весь славянский мир: на русский язык песни из сборника В. Караджича переводили А.С.Пушкин. А.X.Востоков, А. Н. Майков и другие. Фольклорное начало было доминирующим в поэзии сербов и хорватов почти на всем протя­жении XIX в.

    Уникальность сербохорватского языка, в общем-то ограничен­ного по числу носителей, состояла в том, что он обслуживал сразу несколько наций, проживавших на смежных территориях.

    В условиях национального сближения некоторые жители Юго­славии отказывались определять свою национальную принадлеж­ность по предлагаемому традиционному делению и в графе «нацио­нальность» при переписи указывали «югослав», идентифицируя себя исключительно со страной проживания. Следует учитывать, что сербохорватским языком большей частью владели и проживавшие в Югославии словенцы и македонцы. Вплоть до середины XX в. сербохорватский литературный язык развивался в целом по заве­там В. Караджича: были приняты две произносительные нормы (белградская — сербская и загребская — хорватская), допускалось применение двух алфавитных систем (кириллицы и латиницы), были зафиксированы лексические различия между двумя разно­видностями литературного языка (в целом незначительные).

    В 70-е гг. XX в. между сербами и хорватами наметился раскол, который в конечном итоге привел к распаду Югославии. Вероят­но, сегодня есть все основания говорить о двух языках — сербском и хорватском. Правда, возникает проблема с черногорцами и му­сульманами: на каком языке теперь говорят они, если до сих пор говорили на сербохорватском? Конечно, можно объявить о суще­ствовании особых черногорского и мусульманского (или босний­ского) языков, но это будет исключительно политическое реше­ние, не соответствующее никакой лингвистической реальности.

    Лингвоним — маке’донски jазик. Первые письменные памятники относятся к XIX веку. Система письма — кириллица. Язык аналитический.

    В области фонетики и графики:

    — мягкие [н’] и [л’] передаются такими же буквами, как и в сербской графике; в остальных случаях мягкость обозначается значком ‘ над буквой: г’,к’;

    — плавный [р] — слогообразующий: прво (право);

    — [x] в начале слова утрачивается: леб (хлеб), в других позициях заменяется «в»: зедов (зедох– вздох);

    — ударение в многосложных словах падает на третий слог от конца: маке’донски, в двусложных словах — на первый слог: jа’зик.

    В области морфологии:

    — аналитический способ выражения отношений между словами: ми’ризба на се’ното (запах сена);

    — не сохранилась звательная форма ;

    — есть категория определенности — неопреде­ленности; выражается так же, как и в болгарском языке;

    — македонский язык — единственный среди славянских, где есть особая категория близости — отдаленноети: близость передается суф­фиксами — о, -ва, -во, отдаленность -он, -на, -но;

    — сохранились все простые и сложные формы прошедшего времени глаголов.

    Наиболее близок болгарскому языку македонский язык. Это са­мый молодой славянский литературный язык. Статус официаль­ного он получил только после второй мировой войны, когда в составе Югославии появилась Македонская Социалистическая Республика.

    Проблема литературного македонского языка одна из самых болезненных в славистике. В древности Македония входила в состав Первого Болгарского царства. Многие памятники старо­славянского языка были созданы на этой территории. После того как Болгария потеряла политическую самостоятельность, проблема территориальной общности Македонии и Болгарии не стояла, так как до середины XIX в. все эти земли входили в состав Османской империи. В 1877 г. территория Балкан была освобождена русскими войсками. По первоначальному мирному договору должно было быть сформировано государство Болгария, в состав которого дол­жны были войти и земли Македонии. Через 9 месяцев Россию, ослабленную войной, вынудили подписать новый договор, по которому Македония уже не входила в состав Болгарии. До сих пор слависты Болгарии считают, что македонские говоры — орга­ническое продолжение болгарских и не признают отдельного ста­туса македонского литературного языка, считая его вариантом болгарского. После распада Югославии Македония превратилась в самостоятельное государство. Македонский литературный язык еще не отмечен значительными литературными достижениями. В до­ступных нам источниках тексты на македонском языке — это в основном переводы с других языков или песни фольклорного ха­рактера. Вероятно, следует согласиться с болгарскими славистами в том, что отличия македонского языка от болгарского не превы­шают различий между диалектами одного языка.

    Развитие литературного македонского языка началось после 2-й мировой войны. Основа — центральные говоры македонского языка,, где слабее всего влияние сербо-хорватского и болгарского языков» Орфография была установлена в 1945 году, первая школьная граммати­ка вышла в 1946.Письмо сближено с сербской графикой.

    Словенский язык

    Лингвоним — slovenski jezik

    Первые письменные памятники относятся к X веку. Литературный язык сформировался в ХУ1 веке. Система письма – латиница (в хорват­ском варианте). Язык флективный.

    Тот факт, что первые письменные памятники относятся к X веку, позволил ученому-слависту Миклошичу утверждать, что все старославян­ские тексты написаны на древнесловенском языке. Эта идея не раз­деляется большинством ученых.

    В области фонетики:

    — есть краткие и долгие гласные, долгие находятся под ударением;

    — согласные утратили мягкость перед гласными переднего ряда;

    — мягкие согласные только [n] и [l ];

    — [r] слогообразующий плавный.

    В области морфологии:

    В школе этого не расскажут:  Спряжение глагола concurrencer во французском языке.

    — утрачена звательная форма;

    — сохраняется двойственное число;

    — простые глагольные прошедшие времена утрачены.

    В целом для словенского языка характерна высокая степень диалектной раздробленности. Поэтому литературный язык объ­единяет людей, говорящих на разных диалектах. Как и хорваты, словенцы используют латинский алфавит.

    После распада Югославии Словения впервые за свою многове­ковую историю приобрела статус самостоятельного государства. Это, бесспорно, окажет положительное влияние на развитие языка.

    Древнейший памятник словенского языка относится к X—XI вв. Это знаменитые Фрейзингенские отрывки, которые представля­ют собой тексты религиозного содержания, написанные латини­цей. Уже этот памятник отражает присущие исключительно сло­венскому языку черты, которые отсутствуют в других славянских языках. Территории проживания словенцев втягиваются в сферу влияния сначала государства франков, потом — Австрии. Пись­менность на словенском языке не получает развития, языком куль­туры в это время выступают латинский и немецкий языки. С рас­пространением протестантизма начинается возрождение и сло­венского языка. В 1550 г. Примож Трубарь (1508—1586) издает первую книгу, букварь, на словенском языке; в 1584 г. Юрий Далматин издает на словенском языке полный текст Библии. В XVII в. католическая реакция приостанавливает развитие словенского языка. Благоприятные условия для его функционирования вновь складываются в XVIII в. Окончательное формирование этого литературного языка происходит в XIX в. Национальный поэт сло­венцев — Франце Прешерн (1800—1849). В его творчестве воз­можности словенского языка нашли наивысшее выражение.

    Русинский язык

    Лингвоним: руски язик. (Русины свой язык называют так, а русский язык — росийски язик).

    Это микроязык. Он условно рассматривается нами как южнославянский

    Письменные памятники и литературная форма относятся к ХХ веку. Система письма — кириллица. Язык флективный.

    Русины в ХУ1 веке переселились из смешанных украинско-словац­ких сел. Жили на территории, принадлежавшей Австро -Венгрии.

    Первая грамматик» вышла в 1923 году. Орфографические правила — в 1971 г. Кириллица близка к украинскому варианту.

    Ударение — фиксированное, на предпоследнем слоге. Сохранились сложные прошедшие времена.

    Русины считают себя частью украинского народа, но родной речью («материнской беседой») называют русинский язык.

    Языковое родство славянских народов

    (НА МАТЕРИАЛЕ СЛОВАРЯ)

    УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ В НАЗВАНИЯХ ЯЗЫКОВ

    албан. — албанский каш. — кашубский

    англ. — английский латин. — латинский

    англосакс. — англосаксонский латыш. — латышский

    армян. — армянский лит. — литовский

    белорус. — белорусский нем. — немецкий

    болг. — болгарский нижнелуж. — нижнелужицкий

    верхнелуж. — верхнелужицкий новоперс. —новоперсидский

    гот. — готский пол. — польский

    греч. — греческий сербохорв. — сербохорватский

    дат. — датский словац. — словацкий

    древневерхненем. — древневерх­ненемецкий словен.— словенский

    древнеирл. — древнеирландский старослав. — старославянский

    древнепрус. — древнепрусский укр. — украинский

    древнерус. — древнерусский рус. —русский

    Славянские народы, населяющие обширные простран­ства Восточной и Средней Европы, Балканского полу­острова, Сибири, Средней Азии, Дальнего Востока говорят на языках, имеющих ярко выраженные черты сходства в области звукового состава, грамматического строя и сло­варя. Сходство славянских языков есть важнейшее прояв­ление их взаимного родства.

    Славянские языки относятся к семье индоевропейских языков. К этой же семье, кроме славянских, принадлежат также индийские (древнеиндийские: ведийский и санскрит, среднеиндийские: пали, пракрит, новоиндийские: хинди, урду, бенгали и др.), иранские (древнеперсидский, авестий­ский, среднеперсидский, новоперсидский, а также афганский, таджикский, осетинский и др.), германские (древние: гот­ский, верхненемецкий, нижненемецкий, англосаксонский; современные: немецкий, голландский, английский, датский, шведский, норвежский и др.), романские (мертвый латин­ский и живые: французский, итальянский, испанский, ру­мынский, португальский и др.), кельтские языки, представ­ленные ирландским, кимрским и бретонским, греческий язык (с древнегреческим и среднегреческим), армянский язык, албанский язык, балтийские языки и некоторые другие.

    Из языков индоевропейской семьи к славянским ближе всего балтийские: современные литовский и латышский и вымерший древнепрусский.

    Индоевропейская семья языков сложилась путем раз­вития языковых групп и отдельных языков, уходящих своими корнями в общеиндоевропейский язык-основу (общеиндоевропейский праязык). Выделение славянской языковой группы из общеиндоевропейского языка-основы произошло задолго до нашей эры.

    Внутри славянской языковой группы выделяют не­сколько групп языков. Наиболее принятым является деле­ние славянских языков на 3 группы: восточнославянскую, южнославянскую и западнославянскую. К восточнославян­ской группе относятся русский, украинский и белорус­ский языки; к южнославянской — болгарский, македонский, сербохорватский и словенский; к западнославянской — чешский, словацкий, верхнелужицкий, нижнелужицкий, поль­ский и кашубский. К западнославянской группе относился также исчезнувший полабский язык, носители которого, полабские славяне, занимали территорию между реками Эльбой (по-славянски — Лаба), Одером и Балтийским мо­рем.

    К южнославянской языковой группе относится старо­славянский литературный язык, дошедший в памятниках письменности, начиная с конца Х в. Он запечатлел в себе древний македонско-болгарский диалект и черты некото­рых славянских языков, находившихся в IX в. на ранних стадиях своей самостоятельной истории.

    Деление славянских языков на три группы основано на различиях некоторых звуковых процессов, протекав­ших в этих языках в древнее время, и на общности не­которых тенденций их развития в более поздний период.

    Кроме фактов чисто лингвистического характера, из­вестное значение при разделении славянских языков на три группы имеет и географический принцип: языки каж­дой из трех групп распространены на сопредельных тер­риториях.

    Каждая группа славянских языков близка к другим основным славянским языковым группам разными своими чертами. Восточнославянские языки по некоторым при­знакам являются более близкими к южнославянским, чем к западнославянским. Эта близость заключается главным образом в некоторых звуковых явлениях, развившихся еще до появления письменности (т. е. до IX в.) как на юге, так и на востоке славянского мира, но неизвестных на западе. Однако существуют и такие явления, которые сближают восточнославянские языки с западнославянскими и совместно отличают восточные и западные языки от южных. Итак, языки восточных славян, образующие ком­пактную группу с общими признаками, имеют разные точки соприкосновения с южнославянскими и западносла­вянскими языками.

    Черты сходства так заметные в звуковом составе, грамматических формах и лексике славянских языков, не могли быть обязаны своим возникновением самостоятель­ному, изолированному их появлению в каждом из языков.

    Средства выражения языка не связаны с понятиями от природы; между звуками, формами и их смыслом нет не­обходимых, заранее предустановленных извечных соответ­ствий.

    Изначальная связь между звучанием языковых единиц и их значениями есть связь условная.

    Поэтому совпадение нескольких, взятых из разных языков, языковых единиц, характеризуемых одинаковостью или близостью их значений, является важным указанием на общность происхождения этих единиц.

    Существование в языках многих сходных признаков есть указание на родство этих языков, т. е. на то, что они являются результатом нескольких различных путей раз­вития одного и того же языка, бывшего в употреблении раньше. Иначе говоря, факт сходства славянских языков можно рассматривать как указание на существование в прошлом единого общего языка-источника, из которого сложными и разнообразными путями развивались группы славянских языков и отдельные языки.

    Материал славянских языков дает широкие возмож­ности для восстановления этапов их истории и позволяет проследить развитие их из единого источника. Если, ис­следуя прошлое славянских языков, все более и более углубляться в древность, то станет очевидным, что чем древнее эпоха, тем больше сходства между отдельными языками, тем ближе они между собой по звуковому со­ставу, грамматике и словарю. Это приводит к мысли о существовании такого состояния языков, при котором они имели общий звуковой состав, общую грамматическую систему, общий словарь и, следовательно, составляли общую группу близких языков или один общий язык, из которого впоследствии развились отдельные языки. Такой общий язык невозможно восстановить во всех его дета­лях, однако многие черты его восстановлены, и реальность существования этого языка не вызывает сейчас сомнений. Язык-источник славянских языков, теоретически восста­навливаемый в научных целях средствами сравнительно-исторического языкознания, называется общеславян­ским языком-основой или праславянским языком.

    Существование у славян языка-основы в свою очередь предполагает наличие в древности единого племени или группы племен, давших начало славянским народностям и нациям более позднего времени.

    Вопросы происхождения славян и их древнейшей ис­тории заключают в себе много трудностей, и в этой области еще далеко не все разрешено окончательно.

    Первые достоверные упоминания о славянах принад­лежат античным писателям и относятся к I и II векам нашей эры. От более древних эпох жизни славян не до­шло иных свидетельств, кроме археологических находок, обнаруженных при раскопках старинных поселений и по­гребений, которые выявляют некоторые черты материаль­ной культуры раннеисторических славянских поселений (например, тип гончарных изделий, тип построек, хозяй­ственные орудия, украшения, способ погребения умерших и т. д.).

    На основании изучения археологических данных уста­новлено, что древнейшие славянские племена складывались на территории Восточной Европы в течение тысячелетий, предшествовавших началу нашей эры.

    По мнению большинства советских, польских и чехо­словацких ученых, истоки славянской истории следует искать в конце III и во II тысячелетии до нашей эры, когда на обширных пространствах между Днепром, Кар­патами, Одером и южным побережьем Балтийского моря расселились земледельческо-скотоводческие племена, объ­единяемые общностью особенностей их материальной культуры. Позднее, в конце II тысячелетия и в I тыся­челетии до н. э., на этой же территории обитали земле­дельческие племена, которые считаются ранними славян­скими племенами. Эти племена близко соприкасались с фракийскими, иллирийскими, финно-угорскими, скифскими и другими соседними племенами, часть которых впослед­ствии была ассимилирована славянами. Итогом этого про­цесса было образование на рубеже нашей эры основных групп раннеславянских племен, занимавших бассейн Вислы, Поднепровье и Северное Прикарпатье. Авторы начала на­шей эры знали в этих местах племя венедов. Позднее, в VI в., здесь отмечалось существование двух крупных славянских объединений — склавин и антов.

    Язык древних славянских племен, сформировавшихся на обширных пространствах Восточной Европы, в тече­ние долгого времени (до эпохи распада славянского един­ства) был очень устойчив, что выразилось в длительном неизменном сохранении целого ряда языковых фактов. Вероятно, взаимный контакт между племенами был таким тесным, что диалектные различия не выступали слишком резко.

    Однако этот язык не следует представлять себе как некое абсолютно неподвижное единство. Родственные диалекты, несколько отличающиеся друг от друга, в нем существовали. Они находились во взаимодействии с язы­ками ближайших иноплеменных соседей. Установлено, что еще в общеславянский язык проникли некоторые заим­ствования из соседних языков, вошедшие впоследствии во все или во многие славянские, например из германских языков (рус., укр. и белорус. князь, болг. княз, сербо­хорв. кнез „князь“, „правитель области“, словен. knez, чеш. kněz „князь“, „священник“, словац. kňaz, пол. książę „князь“, верхнелуж. и нижнелуж. kńez „господин“, „патер“; рус. изба, болг. изба „землянка“, „шалаш“, „хижина“, сер­бохорв. изба „комната“, „погреб“, словен. isba „комната“, чеш. izba „комната“, „изба“, пол. izba „изба“, „комната“, верхнелуж. jspa, spa, нижнелуж. śpa, каш. jizba (в тех же значениях); из иранских языков (например, рус. топор, белорус, тапор, словен. topor, чеш. topor „топорище“, верхнелуж. toporo, словац. topor, пол., topòr) 1 . Широкое распространение одинаковых иноязычных заимствований на всем пространстве славянских языков иногда рассматрива­ется как указание на длительность эпохи древнего славян­ского единства 2 .

    При установлении языкового родства особенное вни­мание уделяется грамматическому строю языков и их зву­ковой системе. Надежнейшим критерием родственной бли­зости сравниваемых языков считается близость граммати­ческого строя, так как из всех сторон языка граммати­ческий строй является наиболее устойчивым и отличается чрезвычайно постепенным и медленным темпом развития.

    Важным проявлением родства служит также сходство в словарном составе языков, выражающееся в сходстве древних корней слов и других словообразовательных эле­ментов или целых слов, при условии, если грамматический строй языков, из которых извлекаются эти языковые еди­ницы, дает право считать данные языки родственными. Материальная близость корней, грамматических формати­вов и целых слов дополняет и подкрепляет доказатель­ства языкового родства.

    В настоящей работе рассматриваются некоторые явле­ния в области словарного состава, указывающие на бли­зость между славянскими языками в наше время и на происхождение их из единого источника. Из многотысяч­ного лексического состава славянских языков избрано не­которое количество примеров, иллюстрирующих основные пути и процессы развития древнейшей славянской лексики и показывающих возникновение по языкам новых словар­ных особенностей, сложность родственных связей между отдельными языками в области словаря.

    Для определения путей развития словарного состава чрезвычайно важно установить характер и границы пер­воначального, праславянского словаря как исходного пункта в истории многих слов.

    Древний словарь, конечно, не восстановим во всей своей совокупности. Развитие языков из единого источника не нужно понимать прямолинейно и упрощенно. В про­цессе исторического развития языка от эпохи к эпохе слова, входящие в него, сильно изменяются; обновляется самый состав словаря: в него входят все новые и новые единицы, другие же постепенно исчезают. В словарном составе каждого отдельного языка из группы родствен­ных языков имеется очень много измененного и нового, а вместе с тем в нем многое и отсутствует из того, что имелось в языке-основе. При этом факты языка, утрачен­ные бесследно, не могут быть восстановлены, так как вос­становление делается на основании тех следов, которые остались в языках от древней эпохи.

    Разные области языка развиваются неравномерно. Что касается словаря, то эта область характеризуется чертами особенной подвижности и изменчивости. „Жизнь способ­ствует изменению словаря, увеличивая число причин, дей­ствующих на слова. Социальные отношения, специальность, орудия труда изменяют словарь, изгоняют старые слова или изменяют их значения, требуют создания новых слов. Деятельность сознания постоянно получает новые побуж­дения для работы над словарем. Короче говоря, не най­дется ни одной области, где причины изменений явлений были бы сложнее, многочисленнее и разнообразнее“, — писал французский лингвист Ж. Вандриес 3 .

    Лексическая сторона языка является весьма восприим­чивой к иноязычным заимствованиям и чрезвычайно про­ницаемой для них. Поэтому когда мы встречаем в не­скольких языках слова, сходные и по звуковому составу и по значению, мы должны прежде всего разрешить во­прос, не результат ли это заимствования одного языка из другого.

    Касаясь вопроса о возможности восстановления древ­нейшего индоевропейского словарного состава, француз­ский языковед А. Мейе заметил: „Словарный состав — самый неустойчивый в языке. Слова могут исчезать по самым разнообразным причинам и заменяться новыми. В исконный словарный состав могут включаться новые слова, превышающие числом старые. Так, в английском языке на германский слой лексики наслоились элементы латинского и французского языков, не уступающие ему по объему. Бывает даже, что вся лексика относится к иной группе, чем грамматика; так обстоит дело в языке армянских цы­ган: грамматика и фонетика в их языке целиком армянские а лексика — полностью цыганская“ 4 .

    Замечание Мейе о трудности восстановления общего словарного состава индоевропейских языков в известной мере может быть отнесено и к славянским языкам.

    Вместе с распадением общего славянского языка-основы на отдельные языки происходило образование из одного и того же слова нескольких слов, связанных друг с другом общностью происхождения, существующих одновременно, но в пределах разных языковых систем. Но нельзя ду­мать, что все лексические явления, совпадающие в не­скольких или во всех славянских языках, развились из единого языка, относимого к периоду первоначальной об­щности. Славянские языки на протяжении своей истории взаимодействовали с языками соседних народов, испыты­вая влияние с их стороны. После возникновения письмен­ности через литературные языки в них проникали сло­варные особенности церковнославянского языка, обособив­шихся славянских языков соседних групп, многие иност­ранные слова, интернациональная лексика.

    Однако, несмотря на все влияния извне, древнейший словарный фонд славянских языков сохранился в значи­тельном объеме — несравненно большем, чем индоевро­пейская словарная прослойка, обнаруживаемая в современ­ных индоевропейских языках. Славянский словарь не ис­пытал за период своего существования сильных изменений. Наряду с вхождением некоторого количества легко ас­симилированных иноязычных слов и утратой ряда древ­них слов в славянских языках был сохранен, переработан и обогащен древний лексический фонд.

    Весьма важно разобраться в том, каким образом ис­конная славянская лексика может быть отделена от ран­них и более поздних словарных заимствований.

    Большая распространенность слова по родственным языкам еще не может служить указанием на его искон­ность и незаимствованный характер (ср. приведенные выше широко представленные в современных славянских язы­ках заимствования общеславянского периода).

    Самым общим требованием для отделения исконных слов от заимствованных является отыскание в нескольких языках генетически тождественных (или этимологически тождественных) языковых единиц, т. е. единиц, восходя­щих к одной и той же единице и представляющих собой результат разного ее развития в отдельных языках.

    Генетическое тождество не предполагает полного ка­чественного совпадения. Эти единицы должны быть по­добными в звуковом отношении, причем звуковое по­добие должно быть основанным на регулярных закономер­ных звуковых соответствиях, наблюдаемых не только в данном примере, но в целой группе языковых явлений.

    Такими языковыми единицами могут быть прежде всего отдельные морфемы, т. е. корни, суффиксы, приставки, окончания, затем и соединения морфем — целые слова.

    Например, русское слово порох, украинское порох „пыль“, „порох“, белорусское порах „порох“, болгарское прах „пыль“, „порошок“, „прах“, сербохорватское прах „пыль“, „порох“, „порошок“, словенское prah „пыль“, „порох“, чешское prach „пыль“, „пух“, „порох“, словацкое prach „пыль“, „порох“, польское proch „порох“, „пыль“, „прах“, верхнелужицкое и нижнелужицкое proch „пы­линка“, „пыль“, „прах“, „порох“, кашубское рrох „прах“, „пыль“, „порох“ можно считать генетически тождествен­ными и исконно славянскими словами, так как все эти слова связаны нитями, идущими к каждому из них (непо­средственно или через промежуточные стадии) от их пра­славянского источника — слова *porch, восстанавливае­мого на основе развившихся из него современных славян­ских слов. Условно и схематически историю этих слов можно представить следующим образом:

    Изменение первоначального *porch по отдельным язы­кам строго подчинено известному закону звуковых соот­ветствий, охватывающих большую группу славянских слов. По этому закону восточнославянским сочетаниям oro между согласными соответствуют южнославянские, а также чеш­ские и словацкие сочетания ra и северо-западные — поль­ские, лужицкие и кашубские — сочетания ro (белорусское сочетание ора в слове порах есть следствие аканья бело­русского языка, отраженного в его орфографии). Указанное соответствие является следствием различного развития древнейшего долгого слога or в середине слова между согласными в разных местных условиях.

    Важным требованием к исконным словам данной груп­пы языков является также общность морфологического членения слов или наличие общих моментов в их морфо­логическом членении.

    Слово порох, которое в словообразовательном отно­шении представляет собой в настоящее время корень с нулевым окончанием, исторически представляло собой со­единение морфем, возводимых к периоду общеиндоевро­пейского языка-основы. При этом корень слова порох совпадает не только с корнями генетически тождествен­ных славянских слов, но и с корнями сближаемых с ними слов индоевропейских языков. Таким образом, обнаружи­ваются общие моменты в морфологическом членении слова не только на славянской, но и на индоевропейской почве, что ясно указывает на исконный характер этого слова и на то, что близость соответствующих слов в родственных языках не является следствием заимствования.

    Морфемы и слова — значащие единицы языка. Такими же точными, как звуковые соответствия, должны быть и семантические (смысловые) соответствия единиц, имеющих одинаковое происхождение (генетически тождественных), представленных в родственных языках.

    Границы между языками, отдельное применение род­ственных языков, делают словарный состав каждого из них лишенным непосредственных и живых отношений со словарем других языков.

    В этих условиях исконные древние слова в родствен­ных языках часто приобретают различное семантическое развитие. Различия, возникающие между ними, образовываются путем постепенного накопления нового качества и посте­пенного отмирания старого качества в процессе передачи языка от поколения к поколению. Изменения первоначаль­ных значений достигают иногда большой глубины.

    В таких случаях бывает необходимо объяснить соот­ношения значений, имеющие место в современных языках, и доказать развитие их из единого древнего значения пу­тем семантических переходов, вероятность которых не может вызвать сомнений.

    Для русского порох и болгарского прах характерно не только звуковое подобие, основанное на фонетических особенностях русского и болгарского языков, но и смысловая связь, существование которой становится неоспоримым фа­ктом, как только мы обращаемся к истории этих слов.

    Общие моменты в семантике русского и болгарского слов есть и теперь: значения „порох“ и „порошок“, „пыль“ объединены представлением о сыпучих телах или об от­дельных мелких частицах твердого вещества, но в древ­ности болгарское и русское значения полностью совпа­дали: древнерусское порох значило „пыль“ (ср. в „Сло­ве о полку Игореве“: Се вЂтри, Стрибожи внуци, вЂют . пороси поля прикрывають). В дальнейшем, с по­явлением пороха, в русском языке произошло сужение семантики слова порох, специализация его значения и утрата первоначального значения „пыль“, „порошок“ (в украинском, словенском, чешском, словацком, польском, лужицком и кашубском языках одновременно существует и старое и новое значения этого слова).

    Связь между значениями слов рассматриваемой группы окончательно убеждает в том, что мы имеем дело с фактами, развившимися разными путями из одного и того же источника, т. е. генетически тождественными. Таким образом, наряду с принципом фонетической и структур­ной объяснимости необходимо иметь в виду и принцип смысловой объяснимости соотношений между сопостав­ляемыми единицами.

    Руководствуясь этими основными требованиями, можно с достаточной уверенностью отличить слова, общность которых данным языкам основана на родстве этих языков, от общих им слов другого происхождения (заимствованных).

    В славянских языках замечается поразительное един­ство в отношении ряда слов, унаследованных от древних времен. Каждое из слов этой группы имеет в современных языках или одинаковый, или очень сходный звуковой состав. Специальный лингвистический анализ, об основных требо­ваниях которого сказано выше, устанавливает исконный характер этих слов и происхождение их из общих источ­ников. Значения каждого слова из группы генетически родственных слов в основном одинаковы по языкам: они имеют одну и ту же предметную соотнесенность и могут отличаться в языках лишь разницей в связях с другими словами.

    Общность большой группы слов для всех славянских языков служит весьма наглядным проявлением их близости между собой. Эти общие слова, совпадающие по славян­ским языкам, могут быть использованы как материал для восстановления элементов словарного состава общеславян­ского языка-основы (праславянского языка).

    Среди многочисленных общих славянских слов древнего происхождения заметно выделяется ряд семантических групп слов, характеризуемых чертами особой устойчивости. Это названия родственных отношений, предметов и явлений природы, частей тела человека и животных, сельскохозяй­ственных культур, домашних и диких животных, рыб, хозяй­ственных занятий, важнейших простых действий и некото­рые другие 5 .

    Так, например, понятие рода как ряда поколений, про­исходящих от одного предка, обозначается в славянских языках одинаково: ср. рус. род, укр. рід, белорус. род, болг. и сербохорв. род, словен. rod, чеш. и словац. rod, верхнелуж. ród, нижнелуж. rod, пол. ród, каш. ròd. Рус­скому слову племя во многих славянских языках соот­ветствуют близкие по звукам слова: укр. племя, белорус. племя, болг. племе, сербохорв. племе, словен. pleme, чеш. plémě, словац. plemä, пол. plemię. Некоторая разница в звуковом составе объясняется различной по славянским языкам судьбой конечного звука этого слова, который в древнейший период произносился как носовой глас­ный.

    Очевидно сходство в звучании основных обозначений родства: ср. рус. мать, укр. маті, белорус. маці, болг. майка, сербохорв. мајка, словен. mati, чеш. и словац. matka, нижнелуж. maś, верхнелуж. mać, пол. matka, каш. mac; рус. отец, белорус. ацец, сербохорв. отац, словен. оčе, чеш. и словац. otec, нижнелуж. wóśc, пол. ojciec, каш. wœjc; рус. сын, укр. син, белорус. сын, болг. син, сербо­хорв. син, словен. sin, чеш. и словац. syn, нижнелуж. и верхнелуж. syn, пол. syn, каш. sin; рус. дочь, укр. и бело­рус. дочка, болг. дъщеря, сербохорв. кћи, словен. hči, чеш. dcera, словац. dcéra, пол. córka „дочка“; рус. брат, укр. брат, белорус. брат, болг. брат, сербохорв. брат, словен. brat, чеш. bratr, словац. brat, нижнелуж. brat, верхне­луж. bratr, пол. brat, каш. brat; рус. сестра, укр. сестра, белорус. сястра, болг. сестра, сербохорв. сестра, сло­вен. sestra, чеш. и словац. sestra, нижнелуж. sostra, sotša, верхнелуж. sotra, пол. siostra, каш. sostra.

    Много общего сохраняют славянские языки в назва­ниях неба, небесных светил и некоторых явлений природы: ср. рус. и укр. небо, белорус. неба, болг. небе, сербохорв. небо, словен. nebo, чеш. nebe, словац. nebo, верхнелуж. njebjo, пол. niebo, каш. ńebœe; рус. и белорус. месяц, укр. місяць, болг. месец, словен. mesec, сербохорв. месец, чеш. mĕsíc, словац. mesiac, верхнелуж. mĕsac, пол. miesiąc „календарный месяц“, каш. mjesо;¸; рус. солнце, укр. сонце, белорус. сонца, болг. слънце, сербохорв. сунце, словен. sonce, чеш. slunce, словац. slnce, верхнелуж. slónco, ниж­нелуж. słyńco, пол. słońce; рус. ветер, укр. вітер, белорус. вецер, болг. вятър, сербохорв. ветар, словен. veter, чеш. vítr, словац. vietor, верхнелуж. wĕtr, нижнелуж. wĕtš, пол. wiatr, каш. vjater; в наименованиях частей тела, например: рус. и укр. голова, белорус. галава, болг. и сербохорв. глава, словен. glava, чеш. и словац. hlava, верхне­луж. hłowa, нижнелуж. głowa, пол. głowa, каш. głova; рус. укр. и белорус. рука, болг. ръка, сербохорв. рука, сло­вен. roka, чеш. и словац. ruka, верхнелуж. и нижнелуж. ruka, пол. ręka, каш. rąka; рус. и укр. нога, белорус. нага, болг. диалектное нога (при общеболгарском крак), сербо­хорв. нога, словен. noga, чеш. noha, верхнелуж. noha, нижнелуж. noga, пол. noga, каш. noga; рус., укр. и бело­рус. зуб, болг. зъб, сербохорв. зуб, словен. zob, чеш. и словац. zub, верхнелуж. и нижнелуж. zub, пол. ząb, каш. zab; pyc.yxo, укр. вухо, белорус. вуха, болг. ухо, сербохорв. ухо, словен. uho, чеш. и словац. ucho, верхнелуж. wucho, нижне­луж. hucho, пол. ucho, каш. wxœu; рус. сердце, укр. серце, белорус. сэрца, болг. сърце, сербохорв. срце, словен. srce, чеш. и словац. srdce, нижнелуж. serce, пол. и каш. serce.

    В основном одинаково называются у славян многие сель­скохозяйственные культуры. Ср. рус. пшеница, укр. пшени­ця, белорус. пшаніца, болг. пшеница, сербохорв. пшеница, словен. pšenica. чеш. pšenice, словац. pšenica, нижнелуж. pšeniса, верхнелуж. pšeńca, пол. pszenica, каш. pšeńica; рус. ячмень, укр. ячмінь, белорус, ячмень, болг. ечемик, сербохорв. јечам, словен. ječmen, чеш. ječmen, словац. jačmeň, нижнелуж. jacm;´, верхнелуж. ječmjeń, пол. jęczmień, каш. jičmé; рус. просо, укр. просо, белорус. проса, болг. просо, сербохорв. просо, словен. proso, чеш. proso, словац. proso, нижнелуж. pšoso, верхнелуж. proso, пол. proso, каш. proso; рус. рожь, болг. ръж, сербохорв. раж, словен. rž, чеш. rež, словац. raž, нижнелуж. rež, верхнелуж. rež, каш. rež; рус. овес, укр. овес, белорус. авес, болг. овес, сербохорв. овас, сло­вен. oves, чеш. oves, словац. ovos, нижнелуж. hows, верхне­луж. wows, пол. owies, каш. wòvs; рус. горох, укр. горох, белорус. гарох, болг. грах, сербохорв. грах, словен. grah, чеш. hrách, словац. hrach, нижнелуж. groch, верхнелуж. hroch, пол. groch, каш. grox; рус. лен, укр. льон, белорус. лен, болг. лен, сербохорв. лан, словен. lan, чеш. len, словац. ľan, нижнелуж. lan, верхнелуж. len, пол. len, каш. len.

    Большое сходство наблюдается также в наименованиях некоторых домашних животных по современным славян­ским языкам. Ср. рус. слово свинья, укр. свиня, белорус. свіння, болг. свиня, сербохорв. свиња, словенск. svinja, чеш. svinĕ, словац. sviňa, нижнелуж. swińa, верхнелуж. swinjo, пол. świnia, каш. svińa; рус. корова, укр. корова, белорус. карова, болг. крава, сербохорв. крава, словен. krava, чеш. kráva, словац. krava, верхнелуж. kruwa, нижне­луж. krowa, пол. krowa, каш. krova; рус. овца, укр. вівця, белорус. авечка, болг. овца, сербохорв. овца, словен. óvca, чеш. ovce, словац. ovca, нижнелуж. wojca, верхнелуж. wowca, пол. owca, каш. wœwca; рус. коза, укр. коза, белорус. каза, болг. коза, сербохорв. коза, словен. koza, чеш. koza, словац. koza, нижнелуж. kóza, пол. koza, каш. kœza; рус. конь, укр. кінь, белорус, конь, болг. кон, сербохорв. коњ, словен. konj, чеш. kůň, словац. kôň, нижнелуж. kóń, верхне­луж. koń, пол. koń, каш. kòń; рус., укр. и белорус. пес, болг. пес, пъс, сербохорв. пас, словен. pes, чеш. pes, верхне­луж. и нижнелуж. pjas, пол. pies, каш. pjes.

    От праславянских времен сохранились до наших дней и такие слова из области скотоводства, как стадо, пас­тух, сено. Ср. рус. стадо, укр. стадо, белорус. стадо, болг. стадо, сербохорв. стадо, чеш. stádo, словац. stádo, нижнелуж. stado, stadło, верхнелуж. stadło, пол. stado; рус. пастух, укр. пастух, белорус. пастух, болг. пастир, словен. pastir, чеш. pastýř, словац. pastier, нижнелуж. pastyŕ, верхнелуж. pastyŕ, пол. pastuch, pasterz, каш. pastuř; рус. сено, укр. сіно, белорус. сена, болг. сено, сербохорв. сено, словен. seno, чеш. seno, словац. seno, нижнелуж. seno, пол. siano, каш. sano.

    Для названий предметов, связанных с занятием охотой, в праславянском также было много слов, которые сохра­нились доныне во всех славянских языках. Это названия орудий охоты, наименования диких животных и т. д. Ср. рус. лук, укр. лук, белорус. лук, болг. лък, сербохорв. лук, словен. lok, чеш. luk, верхнелуж. wobluk, пол. łuk; рус. стрела, укр. стріла, белорус. страла, болг. стрела, сербохорв. стрела, словен. strela, чеш. střela, словац. strela, нижнелуж. stśĕła, верхнелуж. třĕla, пол. strzała; рус. вепрь, „дикий кабан“, укр. вепір, белорус. вяпрук, болг. вепър, сербохорв. вепар, словен. veper, чеш. vepř, словац. vepor, пол. wieprz, нижнелуж. wjapś, верхнелуж. vjapŕ; рус. лиса, укр. лис, лисица, лыс, белорус. лісіца, ліс, болг. ли­сица, сербохорв. лисица, словен. lisa, чеш. liška, словац. líška, нижнелуж. liška, верхнелуж. lis, lišak, пол. lis, lisica, каш. lés, léséca; рус. бобр (бобёр), укр. бобер, белорус. бабер, болг. бьбьр, словен. beber, сербохорв. дабар, чеш. bobr, словац. bobor, нижнелуж. и верхнелуж. bobr, пол. bóbr, каш. bœbr; рус. олень, укр. олень, белорус. алень, болг. елен, сербохорв. јелен, словен. jelen, чеш. jelen, словац. jeleň, нижнелуж. jeleń, пол. jeleń, каш. jeleń. Слова для выражения понятий, связанных с рыболовством: рус. невод, укр. невід, белорус. невад, болг. невод, чеш. nevod, нижнелуж. navod, пол. niewód; рус. мерёжа, укр. мережа, болг. мрежа, сербохорв. мрежа, словен. mreža, чеш. mříže, словац. mreža, пол. mrzeža, каш. mřeža; рус. верша, белорус. верша, укр. верша, словен. vrša, чеш. vrše, словац. vrša, ниж­нелуж. w;´, верхнелуж. wjerša, пол. wiersza; рус. уда, укр. вудка (устарелое), белорус. вуда, болг. въдица, сер­бохорв. удица, чеш. udice „крючок“, словац. udica, верхне­луж. wuda, нижнелуж. huda, пол. węda; рус. рыба, укр. риба, белорус. рыба, болг. риба, сербохорв. риба, сло­вен. riba, чеш., верхнелуж., нижнелуж. и пол. ryba, каш. rèba; рус. икра, укр. ікра, белорус. ікра, сербохорв. икра, чеш. jikra, верхнелуж. jikra, нижнелуж. jekr, пол. ikra; рус. осетр, укр. осетр, ясетр, белорус. асетр, болг. есетра, сербохорв. јесетра, чеш. jeseter, словац. jesetr, нижнелуж. jesotr, пол. jesiotr, каш. jesoter; рус. окунь, укр. окунь, белорус. акунь, словен. okun, чеш. okoun, словац. okún, нижнелуж. hokuń, пол. okoń; рус. сом, укр. сом, сум, болг. сом, сербохорв. сом, словенск. som, чеш. sumec, пол. sum.

    В древнейшие эпохи славянские племена были знакомы с изготовлением глиняной посуды, о чем свидетельствуют не только находки при раскопках, но и широкое распро­странение терминов гончарного ремесла в современных славянских языках. Ср. рус. гончар, укр. гончар, белорус. ганчар, болг. грънчар, сербохорв. грнчар, чеш. hrnčiř, словац. hrnčiar, верхнелуж. hornčeŕ, пол. garncarz. Из много­численных слов, относящихся к прядению и ткачеству, отметим веретено, полотно: ср. рус. и укр. вере­тено, болг. вретено, сербохорв. вретено, словен. vreteno, чеш. vřeteno, словац. vreteno, верхнелуж. wrječeno, нижнелуж. reśeno, пол. wrzeciono; рус. и укр. полотно, болг. платно, сербохорв. платно, словен. platno, чеш. plátno, словац. plátno, верхнелуж. płótno, нижнелуж. płotno, пол. płótno, каш. płòtno.

    Большое распространение имеют в славянских языках некоторые исконно славянские, появившиеся еще в глубо­кой древности, названия абстрактных понятий и психических процессов. Ср. рус. правда, укр. правда, белорус. праўда, болг. правда „право“, сербохорв. правда, словен. pravda „суд“, „процесс“, чеш. и словац. pravda, верхнелуж. prawda, нижнелуж. pšawda, пол. prawda; рус. вера, укр. віра, бело­рус. вера, болг. вяра, сербохорв. вера, словен. vera, чеш. víra, верхнелуж. и нижнелуж. wěra, пол. wiara, каш. vjara; рус. радость, укр. радість, белорус. радасць, болг. радост, сербохорв. радост, словен. radost, чеш. и словац. radost, верхнелуж. и нижнелуж. radosć, пол. radość; рус. страх, укр. страх, белорус. страх, болг. и сербохорв. страх, словен. strah, чеш. и словац. strach, верхнелуж. strach, нижнелуж. tšach, пол. strach, каш. strax; рус. па­мять, укр. память, белорус. памяць, болг. памет, сербохорв. памет, чеш. paměť, словацк. pamäť, верхне­луж. pomjatk, пол. pamięć, каш. pamjąc; рус. мысль, бело­рус. мысль, болг. мисъл, сербохорв. мисао, словен. misel, верхнелуж. и нижнелуж. mysľ, чеш. mysl, словац. myšlienka, пол. myśl, каш. mésl 6 .

    Среди названий признаков большим распространением по славянским языкам до сих пор пользуются некоторые слова, обозначающие физические свойства предметов, на­пример цвет: ср. рус. белый, укр. білий, белорус. белы, болг. бял, сербохорв. бео, словен. bel, чеш, bílý, словац. biely, верхнелуж. и нижнелуж. běły, пол. biały, каш. bjèły; рус. желтый, укр. жовтий, белорус. жоўты, болг. жълт, сербохорват. жут, словен. žolt, чеш. žlutý, словац. žltỳ, верх­нелуж. žołty, пол. żółty, каш. žêłti; pyc. зеленый, укр. зелений, белорус. зялены, болг. зелен, сербохорв. зелен, словен. zelen, чеш. zelený, словац. zelený, верхнелуж. и нижнелуж. zeleny, пол. zielony, каш. zelony; физические особенности живых существ, например: рус. здоровый, укр. здоровий, белорус. здоровы, болг. здрав, сербохорв. здрав, словен, zdrav, чеш, zdravý, словац. zdravý, верхнелуж. и нижнелуж. strowy, пол. zdrowy, каш. zdròv; рус. толстый, укр. тов­стий, белорус. тоўсты, болг. тлъст, сербохорв. туст, словен. tolst, чеш. tlustý, словац. tlstý, верхнелуж. tołsty, нижнелуж. tłusty, kłusty, пол. tłusty, каш. tłesti; рус. сла­бый, укр. слабкий, слабий, белорус. слабы, болг. и сер­бохорв. слаб, словен. slab, чеш. и словац. slabý, верхнелуж. и нижнелуж. słaby, пол. słaby, каш. słaby.

    Славянские народы и сейчас пользуются многими названиями действий и состояний, возникшими задолго до обособления славянских языков. В число их входят, напри­мер, глаголы: есть (ср. укр. їсти, белорус. есці, болг. ям, сербохорв. јести, словен. jesti, чеш. jísti, словац. jesť, верхнелуж. и нижнелуж. jěsć, пол. jeść, каш. jèsc), жить (ср. укр. жити, белорус. жыць, болг. живея, сербохорв. живети, словен. živeti, чеш. žìti, словац. žiť, верхнелуж. žić, нижнелуж. žywiš, пол. żyć, каш. žéc); некоторые гла­голы движения, например: рус. идти, укр. іти, белорус. ісци, болг. ида, сербохорв. ићи, словен. iti, чеш. jíti, сло­вац. ìsť, пол. iść, каш. jic; рус. вести, водить, укр. вести, водити, белорус. весці, вадзіцъ, болг. водя, сербохорв. водити, словен. voditi, чеш. voditi, словац. viesť, vodiť, верхнелуж. wodźić, нижнелуж. wjasć, пол. wieść, каш. vjesc; рус. гнать, укр. гнати, белорус. гнаць, болг. гоня, сер­бохорв. гонити, словен. goniti, чеш. honiti, словац. hnať, верхнелуж. hnać, нижнелуж. gnaś, пол. gnać, gonić, каш. gœńic; некоторые названия, обозначающие различные кон­кретные действия, направленные на физические объекты, например ср. рус. резать, укр. різати, белорус. рэзаць, болг. режа, сербохорв. резати, словен. rezati, чеш. řezati, словац. rezať, верхнелуж. rězać, нижнелуж. rězaś, пол. rze­zać; рус. ковать, укр. кувати, белорус. каваць, болг. кова, сербохорв. ковати, словен. kovati, чеш. kovati, словац. kovať, верхнелуж. kować, нижнелуж. kovaś, пол. kuć, kować, каш. kœvac; рус. мыть, укр. мыти, белорус. мыць, болг. мия, сербохорв. мити, словен. miti, чеш. mýti, словац. myť, верхнелуж. myć, нижнелуж. myś, пол. myć, каш. méc; рус. печь, укр. пекти, белорус. пячы, болг. пека, сербохорв. пећи, словен. peči, чеш. péci, словац. pec, верхне­луж. pjec, нижнелуж. pjac, пол. piec, каш. pjec; рус. ткать, укр. ткати, белорус. ткаць, болг. тъка, сербохорв. ткати, словен. tkati, чеш. tkáti, словац. tkať, верхнелуж. tkać, нижнелуж. tkaś, пол. tkać, каш. tkac; рус. шить, укр. шити, белорус. шыць, болг. шия, сербохорв. шити, сло­вен. šiti, чеш. šíti, словац. šiť, верхнелуж. šić, нижнелуж. šyś, пол. szyć, каш. šéc.

    Общими во всех славянских языках являются слова, обозначающие почти все важнейшие виды сельскохозяй­ственных работ. Ср. древнерус. орати „пахать“, укр. орати, белорус. араць, болг. ора, сербохорв. орати, словен. orati, чеш. orati, словац. orať, пол. orać; рус. сеять, укр. сіяти, белорус. сеяць, болг. сея, сербохорв. сејати, словен. sejati, чеш. síti, словац. siať, нижнелуж. seś, пол. siać, каш. sôc; рус. жать, укр. жати, белорус. жаць, болг. жьна, сербохорв. жети, словен. žeti, словацк. žať, чеш. žíti, нижнелуж. žněš, верхнелуж. žeć, пол. żąć, каш. žic; рус. молотить, укр. молотити, белорус. малаціць, болг. млатя „бить, колотить“, сербохорв. млатити, словен. mlatiti, чеш. mlá­titi, словац. mlátiť, нижнелуж. młóśiś, верхнелуж. młóćić, пол. młócić; рус. веять, укр. віяти, белорус. веяць, болг. вея, сербохорв. вејати, словен. vejati, чеш. váti, словац. viať, нижнелуж. wjaś, верхнелуж. wěć, пол. wiać, каш. vjôc; рус. молоть, укр. молоти, белорус. малоць, болг. меля, сербохорв. млети, словен. mleti, чеш. mlíti, сло­вац. mlieť, нижнелуж. młaś, верхнелуж. mlěć, пол. mleć, каш. mlec.

    В школе этого не расскажут:  Вода 水 Ключевой иероглиф №85

    Из названий действий, относящихся к скотоводству, хорошо сохранился по языкам глагол пасти: ср. рус. пасти, укр. пасти, белорус. пасвіць, болг. паса, сербо­хорв. пасти, словен. pasti, чеш. pásti, словац. pásť, нижне­луж. pastwiś, верхнелуж. pastwić, пол. paść, pasać, каш. pasc.

    Одинаковый для всех славянских языков словарный материал имеется и среди имен числительных, местоимений, наречий, междометий. К ним можно добавить и ряд основ­ных предлогов, союзов, частиц.

    Широкое распространение этих слов по славянским языкам, генетическое тождество каждой группы слов с близкими звучаниями и значениями, особенности их мор­фологической структуры являются показателями того, что все эти слова были достоянием языка славян еще в эпоху их первоначальной общности.

    Эти слова доносят до нашего времени зафиксирован­ный в языке запас представлений, передававшихся в ряду поколений и отражавших характерные особенности эпохи родового строя с ее примитивным хозяйственным укладом. Они указывают на важное значение земледелия, скотовод­ства, охоты, рыболовства в хозяйстве древних славян, на существование у них таких культурных навыков, как обжигание глиняной посуды, ткачество, шитье, кузнечное дело 7 .

    Древность слов, унаследованных современными славян­скими языками от праславянского, не одинакова. Пра­славянский язык возник на базе древнейшего индоевропей­ского языкового наследия, поэтому лингвистический анализ исконных общеславянских слов позволяет установить весьма отдаленную историческую перспективу развития некоторых из них. Часть этих слов — чаще всего в своих корнях — представляет собой наследие времен еще более древних, чем эпоха славянской общности, и восходит к различным периодам существования индоевропейского языка-основы на разных территориях его распространения. Для этих слов можно найти засвидетельствованные в древних памятниках или сохранившиеся до наших дней общие параллели о всех индоевропейских языках, или в различных зо­нах индоевропейской языковой области: в языках бал­тийских, германских, иранских, индийских и т. д. (Отсут­ствие таких параллелей не всегда значит, что их никогда не было. Они могли быть утрачены или не отражены в письменности.)

    К древнейшему индоевропейскому лексическому слою относятся прежде всего разные слова, обозначающие род­ственные связи: например, славянское обозначение матери (ср. санскр. mātár, греч. μήτηρ, латин. māter, древневерхненем. muoter, армян, mair „мать“, древнепрус. pomatre „мачеха“, латыш. māte „мать“, лит. motė „жена“, „женщина“), дочери (ср. санскр. duhitá, греч. θυγάτηρ, гот. dauhtar, нем. Tochter, арм. dustr, лит. duktė), сестры (ср. санскр. svásā, латин. soror, гот. swistar, нем. Schwester, армян, k;ֹhuyr, древнепрус. swestro, лит. sesuo), брата (ср. санскр. bhrātar „брат“, греч. φράτηρ „член фратрии“, латин. frāter, гот. brōthar, нем. Bruder, лит. brolis, латыш. brālis „брат“) и многие другие. Древ­нее индоевропейское происхождение также имеет корень славянского слова отец. Этот корень засвидетельствован только некоторыми индоевропейскими языками (ср. латин. atta „отец“, греч. αττα „папа“, „батюшка“, древневерхненем. atto „отец“, гот. atta „отец“, албан. at „отец“); в пра­славянском к древнейшему корню был присоединен суф­фикс, имевший первоначально уменьшительно-ласкательную окраску (ср. рус. от-ец), которая впоследствии была утрачена.

    В славянских языках сохранены также старые индо­европейские корни для названий небесных светил: месяца (луны) (ср. санскр. mas, mā́sas „месяц“, „луна“, новоперс. māh, mang „луна“, греч. μήν „месяц“, μήνη „луна“, латин. mensis „месяц“, гот. mēna „луна“, нем. Monat „месяц“, албан. muaj „месяц“, армян, amis „месяц“, латыш. mēness „луна“, „месяц“, лит. mėnuo, rnėnesis „луна“, „месяц“), солнца (ср. санскр. svàr „солнце», „свет“, „небо“, греч. Ηλιος „солнце“, латин. sōl „солнце“, нем. Sonne „солнце“, древнепрус. saule, латыш. saule, лит. saulė „солнце“); явле­ний природы, например ветра (ср. санскр. vātas, vāyú-s „ветер“, греч. α;’ήτης, латин. ventus, гот. vinds, нем. Wind, древнепрус. wetro „ветер“, лит. vėtra „буря“); некоторых частей тела человека, например уха (ср. греч. ους, латин. auris, албан. veš, армян, unkn, гот. ausō, нем. Ohr, латыш. auss, лит. ausis „ухо“); некоторых сельскохозяйственных культур, например ржи (ср. нем. Roggen, англ. гуе, латыш. rudzi, лит. rugiai „рожь“), овса (ср. санскр. avasám „пища“, латин. avēna „овес“, „кормовая трава“, древнепрус. wyse, латыш. auzas „овес“, лит. aviža „овсяное зерно“), гороха (ср. древневерхненем. gers, gires, girst, латыш. gārsa, лит. garšvė „сныть“), льна (ср. греч. λίνον, латин. linum, гот. lein, нем. Lein „лен“, лит. linas „стебелек льна“); домаш­них животных, например овцы (ср. санскр. ávis „овца“, греч. οϊς, латин. ovis, англосакс. ēow, англ. ewe, древнепрус. awins „овца“, латыш. auns „баран“, лит. avis „овца“), свиньи (ср. санскр. sūkarás „свинья“, „кабан“, греч. υς „свинья“, υινος „свиной“, латин. sūs „свинья“, suinus „свиной“, гот. swein, нем. Sau, Schwein „свинья“, латыш. sivēns „поросенок“).

    Индоевропейские корни сохраняются в славянских на­званиях диких животных, например оленя (ср. греч. ελαφος „олень“, древнепрус. alne „животное“, латыш. alnis „лось“, лит. elnis, elnias „олень“, elne „лань“), вепря (ср. латин. aper „кабан“, „вепрь“, англосакс. eofor „кабан“, „вепрь“, нем. Eber „кабан“, „вепрь“), бобра (ср. санскр. babhrūs „бурый“, латин. fiber „бобёр“, англосакс. beofor, латыш. bebrs, лит. bebras, bebrus „бобер“); орудий охоты, напри­мер лука (ср. латин. laqueus „веревка с петлей“, „аркан“, дат. laenge „веревочная петля“, албан. léngor „гибкий“, лит. lankas „лук“); некоторых чувств, например радости (ср. англосакс. rōt „радостный“, „добрый“, лит. rods „охот­ный“); психических процессов, например памяти (ср. санскр. matis, латин. mens „ум“, „мышление“, „рассудок“, гот. gamunds „память“, лит. atmintis „способность помнить“); в названиях некоторых признаков, обозначенных именами прилагательными, например в названии белого цвета (ср. санскр. bhālam „блеск“, англосакс. bael „костер“, латыш. balts „белый“, лит. baltas „белый“, balti „белеть“), желтого цвета (ср. греч. χόλος, χόλή „желчь“, латин. flāvus „жел­товатый“, „золотистый“, нем. Galle „желчь“, древнепрус. galatynam, латыш. dzeltens „желтый“, лит. geltas „желтый“, gelta „желтизна“); во многих названиях действий, обозна­ченных глаголами, например есть (ср. санскр. átti „ест“, латин. edo „есть“, греч. εσθίω „есть“, гот. itan, древнепрус. ist „ест“, латыш. ēst „есть“, „кушать“, лит. ėsti, (ėda, ėdė) „пожирать“, „поглощать“), идти (ср. санскр. ēti, греч. είμι, латин. ео, гот. iddja, лит. eiti), вести (ср. древнеирл. feidim „веду“, древнепрус. vestwei „вести“, латыш. vadit „руко­водить“, лит. vesti „вести“), гнать (ср. санскр. hánti „бьет“, „попадает“, „убивает“, греч. θείνω „бить“, „поражать“, армян. ganem „бью“, „бичую“, лит. ginti, (gena, ginė) „гнать“, „выгонять“), ковать (ср. латин. cūdo „ударять“, „бить“, „колотить“, нем. hauen „бить“, „рубить“, „ударить“, латыш. kaut „ударять“, „ковать“, лит. kauti „ударять“, „ко­вать“), печь (ср. санскр. pácati „варит“, „печет“, „жарит“, греч. πέσσω „пеку“, „варю“, латин. coquo, (coxi, coctum) „пеку“, „варю“, албан. pjek „пеку“, латыш. zept „печь“, „жарить“, лит. kepti, (с перестановкой согласных) „печь“, „жарить“), сеять (ср. латин. sero, гот. saian, нем. säen, лит. sėju „сеять“) и мн. др.

    Некоторые старые индоевропейские корни продолжают существовать в славянских языках в распространенных формах, в соединении со славянскими суффиксами; напри­мер, название овцы (ср. латин. ovis), сердца (ср. латин. cor), месяца (ср. греч. μήν), солнца (ср. латин. sol). От индо­европейского корня, входившего в название быка, извест­ного, например, в одном из балтийских языков (ср. латыш. govs „корова“), славянские языки образовали производные с близкими значениями (ср. болг. говедо „крупный рога­тый скот“, сербохорв. говеда „рогатый скот“, чеш. hovado „скотина“, рус. говядина „мясо рогатого скота“) 8 .

    Таким образом, в праславянском языке сохранилось многое из индоевропейского словаря, хотя этот языковой материал и подвергся на славянской почве специфическим изменениям.

    Сохраненные элементы словаря, так же как и особен­ности грамматического строя, близкого к грамматическому строю других индоевропейских языков, тесно связывают славянские языки с другими индоевропейскими языками.

    Но целый ряд древнейших индоевропейских корней славянскими языками не отражен. По-другому по сравне­нию с прочими индоевропейскими народами, стали назы­ваться у славян такие животные, как конь, пес, вол. Сла­вянским новообразованием является и наименование для рыбы. Славянские обозначения для этих понятий не имеют убедительных параллелей в других индоевропейских язы­ках.

    Ко многим важнейшим славянским словам есть парал­лели в балтийских языках. Выдающийся исследователь бал­тийских языков проф. Я. М. Эндзелин еще в 1911 г. от­мечал до двухсот таких параллелей 9 . В дальнейшем эта цифра была увеличена. Весьма важно, что в балтийских и славянских языках мы находим не только родственные корни, но и родственные слова. Некоторые из них харак­терны только для балтийских и славянских языков, не находят повторения в прочих индоевропейских и являются, по-видимому, одинаковыми для балтийских и славянских языков новообразованиями, а следовательно, и характер­нейшим признаком тесной связи этих языков. Существова­ние большой группы общих слов сближает славянские и балтийские языки, обособляет эти две языковые группы среди прочих индоевропейских.

    Так, например, вместо различных индоевропейских на­званий для руки, в славянских языках есть особое слово, близкое к литовскому ranka „рука“ и к литовскому гла­голу rinkti — „собирать“. Славянское название ноги сильно отличается от прочих индоевропейских ее названий, но имеет параллель в балтийских языках: лит. naga значит „копыто“. Как славянское нога, так и литовское naga есть производные от древнего индоевропейского названия ногтя, которое также сохранено славянскими и балтийскими язы­ками: рус. ноготь, древнепрус. nagutis, лит. nagas, латыш. nags 10 .

    Из названий частей тела отметим также близость сла­вянского названия головы (старослав. глава, древнерус. голова) и лит. galva, древнего славянского названия пальца (старослав. пръстъ, древнерус. пьрстъ) и лит. pirštas.

    Из названий древесных пород близки славянское назва­ние липы и лит. liepa.

    Среди названий домашних животных славянские и бал­тийские языки имеют близкие названия для коровы (ср. лит. karvė), среди названий рыб — близкие названия для сома (ср. лит. šamas, латыш, sams). Из числа глаголов от­метим близость лит. nešti „нести“ и соответствующего славянского глагола.

    Другие элементы славянского словарного состава со­зданы на славянской почве. Со стороны звукового и мор­фологического состава они существенным образом отли­чаются от соответствующих им по значению слов других индоевропейских языков, в том числе и балтийских, и пред­ставляют собой чисто славянские словарные явления.

    Некоторые славянские новообразования легко расчле­нить на составные части, параллели для которых обнару­живаются в пределах славянского языкового материала; можно установить и признаки предметов, положенные в основу их наименований, т. е. определить способ выра­жения понятия через слово. Так, среди названий сельско­хозяйственных культур, перечисленных выше, чисто сла­вянским новообразованием является слово пшеница (в старослав. языке пьшеница). Корень этого слова обычно сближают с корнем славянского глагола пхать (старослав. пьхати) „пинать“, „толочь“, „давить“ 11 . По-видимому, пшеница в славянских языках получила наименование по признаку обработки, которой она подвергалась для полу­чения муки: ее толкли в ступе.

    В славянских языках, как и в балтийских и германских, нет прежнего названия медведя, засвидетельствованного древними индоевропейскими языками (ср., например, грече­ское άρκος, латинск. ursus); оно было замещено в этих языках другими различными словами. Славянское название медведя образовано из двух корней (корня слова мед и корня слова есть) и первоначально имело смысл „живот­ное, которое ест мед“. Это название медведя заимствовано, по-видимому, из практики охотников, которые по обычаю, связанному со словарным табу и хорошо известному у многих народов, предпочитают изменять названия живых существ. (Возможно, по этой же причине созданы у сла­вян новые названия для других животных, например зайца. А. Мейе считает, что название зайца в славянских языках заменило собой более древнее, индоевропейское; славян­ское обозначение зайца неясно по происхождению 12 .)

    Индоевропейские обозначения змеи были вытеснены в славянских языках новыми, образованными или от корня слова земля (старослав. зми ), или от корня слова, обо­значающего нечто отталкивающее (старослав.гадъ) (в то время как название ужа имеет соответствие в лит. angis и латин. anguis „змея“) 2 . (Тенденция к изменению назва­ний живых существ имеет место и в наше время. Так, для названия змеи в русских местных говорах снова возникают замены. Ср. название худая, отмеченное С. А. Копорским в Осташковском р-не Калининской обл. 13 )

    Среди названий рыб чисто славянский характер носит название окуня. В нем четко выделяется корень, общий со словом око: эта рыба получила название по признаку своих больших глаз.

    Среди представленных в нашем списке названий реме­сел в общеславянскую эпоху создано слово гончар (в ста­рослав. языке гръньчаръ), корень которого связан с гла­голом гореть (так же, как корень слов горн, горшок).

    Таким образом, нет оснований для того, чтобы все совпадающие по современным языкам слова исконного ха­рактера проектировать на одну плоскость, т. е. связывать их возникновение с одной определенной эпохой. Разница в продолжительности их существования в языках может исчисляться тысячелетиями.

    В нашем списке слов древнего происхождения, упо­требляющихся во всех современных славянских языках, помещена лишь небольшая часть того значительного по объему словарного слоя, который унаследован от древ­нейших эпох. Болгарский языковед проф. И. Леков счи­тает, что, по приблизительным данным, к общему словар­ному слою славянских языков сейчас относится около 1120 слов. Только в 320 случаях он заметил частичное нарушение этого единства по отдельным языкам или их группам 1 4 . Акад. Т. Лер-Сплавинский подсчитал, что для трех славянских языков — польского, чешского и рус­ского — являются общими почти две трети наиболее упо­требительного фонда лексики. Путем сопоставления обще­славянского лексического запаса, выявленного на основе специальных исследований, со словарем, типичным для со­временной литературной лексики, он установил, что в польском языке сохранилось более 1700 древнейших сла­вянских слов, т. е. около одной четверти всего актив­ного запаса слов образованного поляка. Около одной де­сятой части этих слов относится по своему значению к внутренней, духовной жизни человека, тогда как свыше восьми десятых касается внешнего мира и внешней мате­риальной жизни; остальные слова служат для обозначения грамматических категорий и отношений (местоимения, чи­слительные, союзы, предлоги). В области понятий, отно­сящихся к духовной жизни, польский язык сохранил от праславянской эпохи довольно большой перечень назва­ний, выражающих духовные способности, некоторые поня­тия из области религии и этики, понятия о жизни человека, о его духовных качествах, пороках и т. д. Значительно более сложную и богатую картину представляет в поль­ском языке древнее лексическое наследие в области вы­ражения внешней и физической жизни человека и его связей с внешним миром. Сюда относится весьма обшир­ный словарь, касающийся мертвой и живой природы, на­пример рельефа местности, ископаемых, водоемов, времен суток и года, погоды и атмосферных осадков, растений, животных, строения тела человека и животных. Много слов относится к семейной, хозяйственной, общественной жизни. Также много определений различных физических свойств людей и животных (имен прилагательных). Ко всем этим смысловым разрядам можно добавить еще названия связанных с ними действий и состояний 15 .

    Древний лексический слой, входящий в словарь совре­менных славянских языков, является в них базой для образования новых слов: на протяжении всего исторического развития славянских языков основной материал лексиче­ского творчества составляли и составляют главные слово­образовательные элементы (корни, суффиксы, приставки), доставшиеся этим языкам от праславянской эпохи. Именно из них создаются новые связи и сочетания, ориентирую­щиеся в основном на словообразовательные типы, унасле­дованные от старины.

    На основе древнего лексического слоя создаются но­вые сложные слова, включающие несколько корней. Он служит главнейшим источником различных идиом и фра­зеологических образований, сообщающих каждому славян­скому языку заметную своеобразную окраску.

    Следует принимать во внимание, что устойчивость древней лексической прослойки в составе современных языков не является абсолютной. Некоторые древние слова, входившие в число важнейших смысловых разрядов, со­хранившихся на протяжении истории славянских языков, впоследствии заменяются в отдельных языках другими, идущими из диалектов, просторечия и других источников.

    Но несмотря на эти колебания, древнейшая про­слойка остается важнейшей опорой словаря каждого из славянских языков. В течение многих веков и вплоть до нашего времени она служит в каждом из языков главной основой обогащения и развития их словарного состава.

    Расселяясь по обширным пространствам Восточной Европы, славяне утрачивали непосредственную связь друг с другом, что должно было повлечь за собой ослабление, а затем и разрыв общности в их развитии. Первые упоми­нания о существовании обособленных групп — сведения о делении славян на склавинов и антов, принадлежащие готскому историку Иордану и византийскому историку Прокопию Кесарийскому, относятся к VI в. н. э. По этим данным территорией обширного племенного союза антов являлось Поднестровье и среднее Поднепровье, а терри­торией союза склавинов — земли на запад от Днестра.

    Надо иметь в виду, что славянские народности и на­ции более позднего времени не являются непосредствен­ными продолжателями и наследниками указанных опреде­ленных группировок или частей древнего славянского мира, ибо на протяжении истории возникали новые пере­группировки древних племен. Раскалывается восточный массив: его южная часть, предки балканских славян, пере­мещаются к югу и постепенно занимают Балканский полу­остров, тогда как остальные передвигаются, по-видимому, несколько на запад. Этот процесс явился, вероятно, ре­зультатом вторжения кочевых тюрко-татарских народов, сначала гуннов, а затем аваров и др., которые начиная с середины IV в. вклинивались со стороны черноморских степей в славянские поселения, оттесняя одни племена первоначальной восточной группы через Карпаты на юг, к Дунаю, а другие — на запад, в направлении Волыни, где, они вступили в тесное соприкосновение с западными славянами. Вскоре после этого произошла перемена и в составе древней западной группы: от нее откололись и продвинулись на юг юго-западные племена, предки бу­дущих чехов и словаков. В Закарпатье и по Дунаю они достигли поселений южных славян, отражением чего было появление некоторых языковых особенностей, связываю­щих чешский и словацкий языки с южнославянскими и отличающих их от польского. Однако эти временные связи вскоре ослабели вследствие проникновения на Средне-Дунайскую низменность аваров, которые в VI в. создали там могущественное государство, и окончательно прервались, когда место аваров на Средне-Дунайской низменности заняли мадьяры (венгры), осевшие там в на­чале Х в. н. э.

    Восточный массив прежней северной группы — предки восточно-славянских племен — отделяется от западной группы. В нем вырабатываются свои языковые черты.

    В VII—IX вв. происходит формирование славянских народностей: древнерусской, древнепольской, древнечеш­ской, древнеболгарской, древнесербской. В состав древне­русской народности, занимавшей области Киевской Руси, входили предки русских (великорусов), украинцев, бело­русов.

    Процесс образования славянских народностей был сложным; его нельзя представлять себе в виде простого дробления первоначальной славянской племенной общности на народности. Например, древнерусская народность, оформившаяся в Х—XI вв., в дальнейшем, в XIV—XV вв., становится базой трех новых восточнославянских народ­ностей: русской (великорусской), украинской и белорусской.

    В результате развития одинакового исходного мате­риала — древнейшей словарной прослойки — в разных сла­вянских языках возникли различные лексические системы, скрепленные общностью происхождения их опорных эле­ментов: морфем и целых слов.

    Нет сомнения в том, что некоторое количество слов древнего происхождения неизменно выпадало из обраще­ния. Выпадение слова из обращения объясняется посте­пенным сокращением его употребления, вызванным изме­нениями системы языка в целом в связи с изменениями в общественной практике и всей истории народа.

    В древних славянских языках было больше общих слов славянского происхождения, чем в современных языках. Возможность зарегистрировать исчезновение того или иного слова представляется исследователю уже в том. случае, если он обращается к лексическим фактам, отра­женным в письменности. В древнерусском языке XI в. отмечено слово орь в значении „крестьянская рабочая лошадь“. Как свидетельствуют памятники письменности, это слово употреблялось также в древнечешском и старо­польском языках, хотя в несколько ином звуковом обли­чий: hor, horz, horsz. По этим отдельным свидетельствам древних текстов можно судить о том, что слово было известно на большой территории распространения славян­ских языков. В наше время это слово почти вышло из обихода. Его можно наблюдать лишь в узком употребле­нии — в поэтической речи — в чешском языке, где oř зна­чит „конь“. Оно встречается в некоторых диалектах рус­ского языка (в виде орь, оря „конь“, „лошадь“), в украинских говорах (в виде вірь, вурь).

    Известны и такие примеры из истории славянских язы­ков, когда слова, употреблявшиеся ранее на обширных территориях, исчезают впоследствии в одних языках, но сохраняются в других. Язык древнерусских летописей и деловой письменности, отдаленный от современности пе­риодом не более девяти столетий, оказывается иногда ближе по словарю к некоторым современным славянским языкам, чем к современному русскому языку. Так, в древнерусских текстах встречается слово борошно или брашно в значении „пища из мучных продуктов“ или вообще „пища“. Современный русский литературный язык этого слова не знает 16 . Однако слово брашно до сих пор употребляется в болгарском и сербохорватском языках, а борошно — в украинском в значении „мука“.

    Ср. также древнерусское слово нети „племянник“, не оставившее следов в современном русском языке, и сер­бохорватское нећак „сын сестры“, словацкое neter, чеш­ское neteř „племянница“. Древнерусское кра „льдина“ сохранилось лишь в некоторых русских диалектах, но хорошо известно польскому, где kra „льдина“, чешскому, где kra „глыба льда“, „льдина“. В древнерусском языке встречается слово съвада „ссора“, которое позднее вышло в нем из употребления. Параллели для него есть в со­временном чешском, где sváda также значит „ссора“, в современном болгарском, где свада — „ссора“, „распря“. Древнерусскому скора — „шкура“, „мех“ (отсюда совре­менное русское скорняк) — соответствует skóra в совре­менном польском языке, skóra „шкура“ в кашубском языке. Древнерусское пьрати „мыть, стирать“ (отсюда современное литературное прачечная, смоленское област­ное праник, пральник „валек для стирки белья“) имеет соответствия в современном пол. prać „стирать“, „мыть“, чеш. práti, сербохорв. прати, болг. пера „стирать“. Древнерусскому тети „бить“, исчезнувшему во всех восточнославянских языках, соответствуют словен. tepsti, tapati „бить“, наказывать“, болг. тепам „валять сукно“, „бить, колотить“, „избивать“.

    Знание современных славянских языков помогает пра­вильному пониманию древних текстов. В начальной рус­ской летописи, Повести временных лет, под 946 годом помещен полулегендарный рассказ о том, как киевская княгиня Ольга отомстила древлянам за убийство своего мужа. Она взяла у жителей древлянского города дань живыми птицами — голубями и воробьями, затем прика­зала привязать к каждой птице ц рь (в других списках летописи ч рь) и пустить птиц в город, чтобы его под­жечь. Из текста видно, что слово ц рь (ч рь) обозначает какое-то горючее вещество или материал. Подлинное зна­чение этого слова, уже неизвестного в русском языке, определилось лишь тогда, когда было обращено внима­ние на словарь современного белорусского языка в котором слова цэрь и цэра употребляются сейчас со значением „трут“, и на словарные данные закарпатских говоров украинского языка, где отмечено слово черь в этом же значении. Таким образом выяснилось, что Ольга приказала своим воинам привязывать к птицам легкий и сухой трут, который хорошо и в то же время медленно горит 1 7 .

    Итак, часть слов древнего славянского происхождения выходит постепенно из употребления по всем языкам, дру­гая часть прочно „оседает“ в некоторых отдельных язы­ках или группах языков. Современные славянские языки отражают картину сложного переплетения их взаимных связей в области словаря.

    Проф. Н. Н. Дурново заметил, что наряду с типично восточнославянскими словами, для которых нельзя найти совпадений в иных языках, кроме русского, украинского, и белорусского (например, имена числительные сорок и девяносто, имена существительные белка, ковш, коло­кол, селезень, скатерть, шелк, прилагательные деше­вый, хороший и т. д.), восточнославянские языки распо­лагают, кроме того, лексикой, характерной и для них, и для какой-нибудь другой группы славянских языков или одного славянского языка. Н. Н. Дурново указывает, что слово ждать сближает восточнославянские языки с ка­шубским языком, зеркало — со словацким и диалектами словенского языка, лошадь — с диалектами польского языка. Слова бор („сосновый лес“), баран, брюхо, кресло, пирог, пыль, ремесло известны восточнославянским и за­паднославянским языкам, но неизвестны южнославянским. Слова борть „улей в дупле“, верея, весна, гриб, деготь, сосна, хвост известны восточнославянским языкам, за­паднославянским и словенскому, но неизвестны сербо­хорватскому и болгарскому. Слова каравай, пир, птица, смотреть, соты известны восточнославянским и южно­славянским языкам, но неизвестны западнославянским 18 . Слово собака известно, кроме восточнославянских язы­ков, польскому и кашубскому 1 9 .

    Возможно, что в неравномерном распространении неко­торых из этих слов отражаются не только древние груп­пировки и перегруппировки славянских племен и народ­ностей, но и разница в сроках существования слов в язы­ках.

    В языках оформлявшихся славянских народностей происходило дальнейшее развитие словарного запаса, уна­следованного от эпохи единства. Это был сложный про­цесс, включавший в себя противоположные тенденции. С одной стороны, в истории языков замечается сохране­ние старинного фонда лексики, с другой — расширение и углубление различий между отдельными языками в области словаря.

    В условиях самостоятельного существования славян­ских языков их древний словарный слой сильно изменился. Переменам, часто довольно глубоким, подвергался звуко­вой состав слов. Происходил разрыв прежних связей слов с другими словами и образование новых связей и новых контекстов употребления слов. Изменялись значения слов. Происходили колебания в степени употребительности тех или иных слов. Изменялась их стилистическая окраска, их эмоциональная насыщенность. Появлялись различные замены, которые вытесняли прежние слова. Вместе с ростом словаря происходило качественное обогащение лексики. Все эти процессы протекали по-своему в каждом из славянских языков.

    Ниже мы рассматриваем некоторые процессы в области словаря в кратком и самом общем виде.

    Очень древними местными изменениями были отразив­шиеся в словаре звуковые изменения, протекавшие в каждой языковой группе и впоследствии в каждом от­дельном языке собственными путями.

    Слова, проделавшие общий для всего славянского мира путь развития из индоевропейских источников, закрепив­шиеся в праславянском языке в особом, чисто славян­ском звуковом оформлении, снова подвергались измене­ниям, которые на этот раз приводили к различным резуль­татам.

    Явления в области звуков изменили первоначальный облик праславянских слов, которые стали произноситься различно в зависимости от того, в каком языке они быто­вали. Дальнейшие углубления различий привели к тому, что в современных славянских языках некоторые древ­ние слова сильно различаются по звучанию, а иногда общий древний звуковой комплекс в них едва просту­пает.

    Звуковые различия в одинаковых по своим истокам словах бросаются в глаза уже в приведенных выше лексических материалах праславянского происхождения. Иллюстрируя общеславянский характер различных смысло­вых групп словаря, мы обращались к соответствующим словам современных славянских языков; при этом слова, возводимые к одному и тому же источнику, оказывались иногда представленными по отдельным языкам в разных звуковых „оболочках“. Например, слово, звучавшее в ста­рославянском (и, по-видимому, в праславянском) как льнъ, в русском произносится лён, в сербском лан; ср. также старослав. д дъ, рус. дед, укр. дід, белорус. дзед, пол. dziad, болг. дядо; рус. солнце, болг. слънце, сербохорв. сунце, чеш. slunce, словац. slnce, пол. słońce. Другие примеры: рус. соль, сербохорв. со, болг. сол, чеш. sůl, нижнелуж. sel, пол. sól; рус. утро, сербохорв. јутро, чеш. jitro, каш. vitro; старослав. велъ (от глагола вести), рус. вел, чеш. vedl, пол. wiódł, сербохорв. вео и т. д.

    Важнейшим элементом структуры слова является его смысловая, сторона. Она, так же как и внешняя, звуковая сторона слова, представляет собой один из объектов исследования в языкознании.

    Как уже указывалось, значения слов подвержены изме­нениям; первоначальное значение слова и его более позд­нее осмысление могут совпадать только отчасти или совсем не совпадать.

    При передаче слова от поколения к поколению судьба его складывается по-разному в каждом из родственных языков, и поэтому исторические изменения генетически тождественных слов часто имеют в языках разный характер.

    Изменения значений слов зависят в основном от двух взаимно пересекающихся причин: во-первых, от взаимосвязи процессов развития языка с историей народа и, во-вторых, от особенностей специфики того языка, в котором слово функционирует в тесной связи с другими словами этого языка.

    Наличие у слова многочисленной, разветвленной си­стемы значений является тем фактом языка, который делает возможным историческое изменение семантики слов. Новое значение, воспринятое словом, обычно существует как вторичное при предшествующем употреблении слова.

    „Логическое значение слова окружено особой эмоцио­нальной атмосферой, его проникающей и придающей ему в зависимости от употребления в том или ином контексте ту или иную временную окраску“, — заметил Ж. Вандриес 20 .

    Изменение семантики происходит первоначально в от­дельных актах речи, отдельных предложениях. Образовав­шееся временное значение слова или исчезает впоследствии, или переносится в другие предложения, пока новое значе­ние не станет обычным и общепринятым в определенной среде говорящих. В последнем случае временное значение становится устойчивым побочным значением слова, которое может сместить смысловой центр слова и стать самостоя­тельным центром смыслового развития. При таком развитии смысла образуется цепь значений, каждое из звеньев кото­рой последовательно является опорой для возникновения дальнейшего, качественно нового значения. В истории языка иногда удается обнаружить все звенья семантической цепи и проследить все способы и приемы включения одного значения в другое. В других же случаях результаты смы­слового развития предстают перед исследователем в разор­ванном виде, когда промежуточные звенья или исходное звено утрачены и значения сильно удалены друг от друга. Изредка одно и то же слово может быть засвидетельство­вано в истории языка в двух противоположных значениях: в этих случаях выпали и исчезли из памяти говорящих все посредствующие звенья или ступени смыслового разви­тия,

    В условиях обособленного существования славянских языков значения слов древнего лексического фонда раз­вивались в самостоятельных направлениях. Присоединение одного значения к другому и их сцепление в зависимости от местных форм развития общественной жизни и сознания, от особенностей системы языка осуществлялось своеобраз­ными путями, темпы развития смысловой стороны разных слов были неоднородными. Все это создавало разницу в результатах смыслового развития одних и тех же исходных значений слов по славянским языкам.

    Так, например, слово пасека в диалектах русского языка иногда встречается в значении „часть леса, пред­назначенная на сруб“. Первоначально это слово в славян­ских языках, по-видимому, значило „участок, вырубленный в лесу“ (в этом значении еще чувствуется смысловая связь с глаголом сечь). В дальнейшем в русском языке слово пасека получило значение „пчельник на вырублен­ном в лесу участке“, затем вообще „пчельник“. В чешском языке слово paseka сохранилось в своем первоначальном значении — „просека“, „вырубка“ 21 .

    Слово неделя обозначало первоначально свободный от дел день недели, затем значение слова перешло на период между двумя свободными днями (двумя воскре­сеньями). Если польский язык сохранил первое из этих значений (ср. niedziela „воскресенье“), то в чешском изве­стны оба значения (neděle „воскресенье“ и „неделя“), а в русском языке — второе значение, т. е. „семь дней“.

    Отличия по отдельным языкам в значениях одинаково звучащих слов или слов, возводимых к общему древней­шему звуковому составу (генетически тождественных), можно проследить уже на материалах наиболее древних текстов, отразивших славянские языки: текстов старосла­вянского языка, с одной стороны, и русского литератур­ного языка древнейшего периода — с другой. Расхождения значений здесь еще не выглядят очень резкими. Их суще­ствование воспринимается как результат различного раз­вития древнего единого главного, стержневого значения, вокруг которого как бы группируются добавочные значе­ния, впоследствии расходящиеся по языкам. Эти „подзна­чения“, очень изменчивые и подвижные, были бы немыслимы без центрального и устойчивого значения слова, из кото­рого они развивались.

    В лексике, относящейся к земледелию, обращает на себя внимание неполное совпадение в древнерусском и старо­славянском языках смысловых оттенков слов зерно (дре­внерус. зьрно, старослав. зръно, зрьно). Если в древнерус­ских текстах, начиная уже с самых древних, это слово имеет значение „семя растений, особенно злаковых“, а также „маленькая частица твердого вещества, видом напоминаю­щая зерно“, то в старославянских, возникших на основе болгарско-македонского диалекта, наряду с указанными наблюдается и другое, которое может быть передано сло­вом ягода (главным образом винограда). Интересно отме­тить, что слово зърно в этом значении существует до сих пор в болгарском языке, что свидетельствуется неко­торыми словарями. Наряду с этим в болгарском слово зърно имеет и такое значение, которое совпадает с совре­менным русским.

    Не вполне совпадает по системе своих значений в дре­внерусских и старославянских памятниках слово сад. В рус­ских древнейших летописях садъ значит „участок земли, засаженный деревьями или кустами“. Между тем в текстах южнославянского происхождения наряду с указанным можно встретить и другое значение этого слова — „поса­женное плодовое дерево“ (в современном словенском языке встречается еще одно особое значение этого слова: сло­вен. sad значит „плод“). Существование особых смысловых оттенков одного и того же слова по языкам рано обна­руживается и в области имен прилагательных. Так, имя прилагательное гордый в русском языке издавна имеет значение „исполненный гордости, чувства собственного достоинства“, „величавый“, „высокомерный“, „важный“. В ранних южнославянских текстах наряду со значением, совпадающим с указанным русским, есть и другое — „страшный“, „ужасный“ и „удивительный“. Это имя при­лагательное в некоторых старославянских памятниках входит в такие необычные для русского языка сочетания слов, как гордое чудо, гордый запах, гордый шум.

    Подобные факты есть и в современных славянских языках. Так, в польском языке имя существительное brzeg, соответствующее по звуковому составу русскому берег, обозначает не только берег реки, но и опушку леса, борт судна, край, кайму. Польское pień значит не только „пень“, но и „ствол дерева“, „обрубок“. Имя прилагательное prosty значит в польском „простой“ и „прямой“. Болгарское имя прилагательное скъп значит не только „скупой“, но и „дорогой“. Пол. szczupły, так же как и рус. щуплый, значит „худой“, „худощавый“, но, кроме того, еще „тес­ный“, „узкий“, „скудный“; чеш. ostrý значит не только „острый“, но и „резкий“ и „яркий“ (например, ostrá barva — „яркий цвет“); пол. ostry — „острый“ и „резкий“, „суровый“ (напр. ostra zima — „суровая зима“).

    Во всех примерах, сообщенных выше, имеет место неполное расхождение значений: древнее, исходное значе­ние еще существует в разных языках, но оттенки его уже различаются между собой.

    Но есть и такие примеры, когда оттенки значений одного и того же слова, образовавшиеся по языкам, не скрепляются наличием общего для этих языков объеди­няющего значения слова. Уже в ранних текстах славянских языков можно заметить существование семантических оттенков слов при утрате общего значения, ранее их объединявшего.

    Если старослав. годъ значит „пора“, „неопределенный по длительности отрезок времени“, то в древнерусском языке годъ — „двенадцать месяцев“. Слово с мия в старо­славянском языке значило „челядь“, „рабы“, „домочадцы“. В древнерусских книгах, начиная от произведений Кирилла Туровского (XII в.), слово семия, семья значит „семей­ство“, „родственники“. Кроме того, в русских текстах XVI—XVII вв. слово семья значит „единомышленники“, „сговорившиеся друзья и родственники“, а также употре­бляется и в новом, переносном значении „жена“ 22 . Имя прилагательное дряхлый в русском языке издавна значит „старый“, „ветхий“. В старославянском это слово значило „унылый“, „печальный“.

    И в современных славянских языках можно обнаружить ряд слов с разными значениями, позволяющими предполо­жить существование у них общего смыслового источника. Так, в сербохорватском языке под — „пол в комнате“, тогда как в русском подом называется кирпичная гладкая выстилка внутри печи, где кладутся дрова (в древнерус­ском языке отмечено еще одно значение этого слова — подъ горы „подошва горы“). Можно полагать, что эти значения были некогда объединены общим — „нижняя часть, основание чего-либо“ 23 . Болг. утроба, значит не „внутренности“, а „живот“, нижнелуж. wutšoba „сердце“, пол. wątroba „печень“; чеш. jíl значит „глина“, а не „ил“, как можно было бы ожидать, исходя из русского значения этого слова; чеш. sen значит „сновидение“, что отличает его от русского сон с более широким значением. Слово лоза в русском языке значит „прут“, „побег кустарни­ковых растений“, в болгарском — „виноградная лоза“ и „виноград“ (растение), в словенском loza — „виноградная лоза“, „роща“, „лес“, в польском łoza, łozina — „ива“, „ивовый прут“. Болг. зеле, словен. zelje, чеш. zelí имеют значение „капуста“, а в древнерусском языке и современ­ных русских диалектах зелье — „трава“, в польском ziele — „трава“, в сербохорватском зеље — „зелень“. Пол. suknia белорус. сукня значат „платье“, чеш. sukně, словацк. sukňa, сербохорв. сукња — „юбка“. Болг. коса и сербохорв. коса имеют значение „волосы на голове“, а не „вид женской прически“, как в русском языке. Болг. гръб значит „спина“, ср. рус. горб с другим значением (в диалектах, впрочем, может быть и в значении „спина“). Словен. bor значит „сосна“, а не „сосновый лес“, как в русском языке; kvas — не „напиток“, а „закваска“, „дрожжи“; južina обозначает не „ужин“, а „обед“; глагол kuriti — „топить, жечь дрова“, а не „курить“, слово žaba соответствует рус. „лягушка“, слово hudi (ср. русское худой) значит „злой“, „сердитый“, имя прилагательное rumeni (ср. рус. румяный) значит „желтый“ (лишь по словенским диалектам „красный“). Пол. grób, словен. grob значат не „гроб“, а „могила“, сербохорв. блато и чеш. bláto значат не „болото“, а „грязь“, чеш. huba не „губа“, а „рот“, ret — не „рот“, а „губа“, brada — не „борода“, а „подбородок“, vous — не „ус“, а „волос в бороде“; болг. стряха и чеш. střecha значат „крыша“, в то время как рус. стреха — „свисающая часть крыши“, болг. крут значит „острый“ (на вкус), „внезапный“, „смелый“, пресен значит не „пресный“, а „свежий“ (например, пресни домати „свежие помидоры“), пол. gruby значит „толстый“, „плотный“, а не „грубый“, как в русском языке (ср. и чеш. hrubý „грубый“, „толстый“, „крупный“), tęgi значит не „тугой“, а „сильный“, „крепкий“; чешский глагол rýti отличается от русского рыть более узким и специальным значением: он значит „вырезать“, „гравировать“. Болг. грозен в отличие от рус. грозный значит „безобразный“.

    В школе этого не расскажут:  Спряжение глагола endolorir во французском языке.

    При переводе со славянских языков на русский иногда возникают условия, при которых русский язык напоминает, подсказывает смысл иноязычного слова, несмотря на не­которые различия в значениях. Например, когда мы читаем польское ładna dziewczyna, в памяти всплывает русское просторечное имя прилагательное ладный „хороший“, „красивый“, что позволяет предположительно перевести польское словосочетание русским красивая девушка. Однако для точного перевода хорошего знания лексики родного языка и языкового чутья явно недостаточно. Расхождения в значениях некоторых слов достигают иногда большой глубины, так что старая связь их и характер исходного значения перестают ощущаться. Например, гора в отличие от русского языка в болгарском значит „лес“, болг. стол значит „стул“ в отличие от рус. стол (в древнерусском столь — „кресло“, „трон“, так же как и в древнеболгарском; затем произошло постепенное изме­нение значений и в том и в другом языке). Слово рот, которое, как отмечено выше, в русском и чешском языках имеет довольно близкие значения, в болгарском, сербо­хорватском и словенском языках не имеет с русским и чешским значениями ничего общего: ср. словен. rt „воз­вышение“, сербохорв. рт „вершина, мыс“, болг. рът „холм“, „возвышенность“. Если рус. пресный и болг. пресен близки по значению, то чеш. přesný и словац. presný приобрели совершенно особый смысл: „точный“, „пунктуальный“, „аккуратный“, „исправный“ (ср., например, словац. presna otpoveď „точный ответ“).

    Чеш. krásný в отличие от рус. красный значит „кра­сивый“, „пригожий“, „прекрасный“ (таким же было зна­чение слова красный в древнерусском языке). Польское имя прилагательное rychły и чешское rychlý значат „ско­рый“, „быстрый“, „поспешный“, а русское рыхлый — „мягкий“, „непрочный“. Чешское имя прилагательное náhly (ср. рус. наглый) значит „быстрый“. Ср. также сербохорв. нагао „быстрый“, пол. nagły „неожиданный“, „вне­запный“, „нечаянный“, „поспешный“, укр. наглий „ско­рый“, „быстрый“, „внезапный“, „неожиданный“. (Ср. упо­требление слова наглый в повести А. П. Чехова „Степь“ в речи старого возчика: „Смерть ничего, оно хорошо, да только бы, конечно, без покаяния не помереть. Нет пуще лиха, как наглая смерть. Наглая-то смерть бесу радость“. Здесь наглая значит „неожиданная“.)

    Словацкое имя прилагательное chytrý, соответствующее по звуковому составу русскому хитрый, значит „хитрый“, „неглупый“, а также „быстрый“: выражение ako vietor chytrý значит „быстрый как ветер“. Ср. также сербохорв. хитар „быстрый“, словен. hitri „быстрый“. Словацкое, сербохорватское и словенское значения этого слова более старые, чем русское значение: прилагательное хитрый имеет общий корень с хищный, похищать, хватать; первоначально им обозначали признак быстроты, провор­ства, ловкости. Рус. уйма значит „множество“, словац. ujma — „утрата“, „убыток“. Рус. туча — „большое темное облако, грозящее дождем, градом или снегом“, укр. туча — „гроза с дождем“, сербохорв. туча — „град“, пол. tęcza — „радуга“.

    Как уже указывалось, в истории отдельных языков из­вестны случаи постепенного образования значений слов, противоположных первоначальным. Действительно, изредка слова с одинаковым составом генетически тождественных морфем обнаруживаются в разных языках с противопо­ложными или очень далекими друг от друга значениями. Ср., например, болг. пастрок „отчим“ и чеш. pastorek, словац. pastorok, словен. pastorek, сербохорв. пасторак „пасынок“. Русское слово черствый чех или словак могут понять как „свежий“: ср. чеш. čerstvý „свежий“, „чистый“, „скорый“, „проворный“, словац. čerstvý „свежий“, „живой“ 24 .

    На примерах нескольких групп слов древнейшего происхождения выше показаны разные пределы развития значений: от образования разных оттенков при сохранении основного значения до возникновения межъязыковой омо­нимии, т. е. такой глубокой разницы в значениях сопостав­ляемых слов общего происхождения, при которой их преж­няя связь становится окончательно утраченной. Вторичные значения, возникающие у слов, или долго существуют на положении побочных оттенков (например, зърно в значе­нии „ягода“ в болгарском языке), или укрепляются и вы­тесняют исходное значение (например, гора в значении „лес“ в болгарском языке, пасека „пчельник“ в русском языке).

    Слово в своем особом значении, органически утвердив­шемся на почве того или иного славянского языка, попа­дая по разным причинам в другие славянские языки, ощу­щается в них как нечто внесенное извне, как заимствование. Так, слово живот, встречающееся в некоторых фразеоло­гических сочетаниях русского языка в его старославянском (церковнославянском) значении „жизнь“, воспринимается нами как чужое, несмотря на явный славянский характер его внешней (звуковой) стороны, которая повторяется в русском слове живот с его иным, конкретным значе­нием.

    По отдельным славянским языкам особые случаи раз­личного осмысления слов с одинаковым составом генети­чески тождественных морфем возникают в результате некоторых грамматических процессов, например субстан­тивирования (с дальнейшим изменением лексического зна­чения субстантивированного слова). Так, болгарское сладко „варенье“ русский может принять за краткое имя прила­гательное среднего рода, а русское детская в значении „детская комната“ чех может понять как имя прилага­тельное женского рода (в чешском языке значение „дет­ская“ выражается описательно: pokoi pro děti).

    Сравнивая словарь одного и того же языка в две от­деленные друг от друга эпохи мы замечаем, что судьба разных слов различна. Одни слова сохраняются в языке, изменяясь иногда в своем звуковом составе и по значению; другие слова заменяются новыми, по-иному обозначающими то или иное понятие, более энергичными, свежими и вы­разительными, чем прежние, и постепенно совсем уходят из языка или „оседают“ в диалектах или специальных сло­варях. С течением времени названия одинаковых явлений или предметов оказываются в родственных языках различ­ными. В масштабе славянских языков возникают слова-си­нонимы, если можно применить этот термин к явлениям в области словаря разных языков.

    Некоторая часть межъязыковых славянских синонимов идет еще из праславянского языка, другие возникли позже или совсем недавно.

    Рассмотрим возникновение некоторых из них.

    В большинстве славянских языков для обозначения сладкого вкуса употребляются имена прилагательные с од­ним и тем же корнем: ср. рус. сладкий, укр. солодкий, белорус. салодкі, болг. сладък, сербохорв. сладак, словен. slad, чеш. sladký, словацк. sladký, нижнелуж. slodki, пол. słodki. Но в кашубском языке признак сладкого вку­са обозначается словом mjodny, образованным от mjod „мед“.

    Для обозначения дождя в славянских языках обычно употребляется один и тот же корень с некоторыми зву­ковыми различиями: ср. рус. дождь, болг. дъжд, словен. dež, чеш. déšť; словац. dážď, пол. deszcz, верхнелуж. dešć, нижнелуж. dejść. Но в сербохорватском в значении „дождь“ встречаем слово киша, имеющее тот же самый корень, что и рус. кислый (ср. и болг. киша „ненастье“, „дожд­ливая погода“, „слякоть“). Из этих примеров видно, что в истории того или иного языка происходила замена преж­них слов другими (при полном сохранении прежнего зна­чения), что и вызывало разницу в обозначении одного и того же понятия по языкам. Образование таких синони­мов происходило и в эпоху после появления памятников письменности. Постепенное закрепление их в языке можно проследить по текстам. Праславянское слово око сохра­няется в своем основном значении органа зрения в болгар­ском, словенском, сербохорватском, польском, чешском, украинском, белорусском языках. В современном русском языке для названия органа зрения употребляется слово глаз. Однако, как показывают тексты, древнерусский ли­тературный язык до XVI в. пользовался праславянским словом око, и лишь позднее в нем постепенно утверди­лось почерпнутое из просторечия слово, первоначально употреблявшееся, вероятно, в переносном значении (ср. пол. głaz „камень“, głazik „камень“, „голыш“). Так возникла новая черта словаря русского языка и вместе с тем одна из словарных особенностей, отделивших русский язык от других славянских.

    В русском языке слово палец употребляется как ро­довое обобщенное название для всех пальцев рук и ног. Некоторые славянские языки знают это слово в том же значении. Но в сербохорватском языке общим названием для пальцев является слово прст (ср. древнерус. пьрст), а пальцем (палац) называется только большой палец. В болгарском пръст — „палец“, а палец (или голям пръст) — „большой палец“. Словен. prst — „палец вообще“, но palec — „большой палец (руки или ноги) “. Такое же, как в сербохорватском, болгарском и словенском, соот­ношение наименований было в русском языке приблизи­тельно до XVII в., как можно судить по текстам. (Старое название, применявшееся исключительно к большому пальцу, отразилось и в русских производных словах, ныне изчезнувших. Существовало, например, слово напалок „кольцо, надеваемое на большой палец руки“.)

    Затем произошел постепенный переход названия боль­шого пальца (палец) на все пальцы рук и ног. Следы слова перст остались в русском языке в производных, например перстень, наперсток, перчатка (в диалектах перстятка, перстянка, першлятка и другие формы). Новая лексическая черта сблизила русский язык с польским, украинским, но отделила от сербохорватского, бол­гарского, словенского 25 .

    Слово плечо в русском языке постепенно вытеснило из употребления слово рамо, отголоски древнего сущест­вования которого встречаются в русских говорах в виде производных (например, рамено „часть передней конской ноги“, раменка „оплечье, часть одежды, покрывающая плечо“ и др.). В современных славянских языках для обоз­начения плеча известны оба эти слова с их производными, но в большинстве случаев более жизненным оказалось рамо, плечо же используется реже. Слово череп в русском языке вытеснило старое лъбъ, употреблявшееся некогда с тем же значением. Лоб стало в русском названием лишь верхней части лица. Эта особенность сблизила русский язык с польским, но создала отличие между русским, сло­венским, чешским, словацким (ср. словен. leb, чеш. leb, словац. lebka в значении „череп“) 2 6 .

    Важно отметить, что при образовании замен уже су­ществовавших слов использовалась в большинстве случаев лексика славянская. Иноязычные слова чаще входят в язык вместе с новыми понятиями.

    Из нескольких слов с близкими значениями, унаследо­ванных от древних времен, разные славянские языки изби­рают и закрепляют для передачи необходимого понятия не всегда одно и то же слово. Так, русскому языку из­вестны имена прилагательные холодный и студеный, но слово холодный является в русском языке общепринятым, широко употребительным, имеющим большую, разветвлен­ную систему оттенков значений, в то время как студеный встречается лишь в поэтическом языке, устном народном творчестве и диалектах. Иная картина в болгарском языке, где для выражения понятия „холодный“ обычно исполь­зуется имя прилагательное студен.

    Русскому слову мир „отсутствие войны“ в польском языке соответствует pokój, которое по составу звуков и происхождению может быть связано с русским покой. Польскому языку известно и слово mir, но в значениях „покой“, „спокойствие“. На этих примерах можно видеть, что в разных языках одинаковые для них устойчивые по­нятия связываются с разными словами из ряда внутриязы­ковых синонимов, т. е. слов, объединенных близостью их значений.

    При возникновении новых слов для наименования одного и того же понятия в основу слов в разных языках могут быть положены разные признаки. Так, для названия белья некоторые славянские языки использовали признак белого цвета, который служит приметной чертой внешнего вида предмета: ср. рус. белье, пол. bielizna, словац. bielizeň, нижнелуж. bĕlizń. В других языках в основу названия белья положен корень глагола рубить (ср. рус. подру­бать „подшивать край платка, одежды“), этот корень мы встречаем в сербохорв. рубље, рубиште (того же корня русское слово рубаха, белорус. руб „толстая одежда“, словен. robača „рубашка“, болг. руба (обл.) „одежда“, ниж­нелуж. rub „платье“, верхнелуж. rub „полотняный платок“). Наконец, название белья может быть произведено от гла­гола со значением „стирать“: ср. чеш. prádlo „белье“, об­разованное от корня глагола práti.

    Замена одного слова другим, укрепление в употребле­нии одного слова из синонимического ряда и ослабление других, использование разных корней при образовании того или иного обозначения по славянским языкам — все это приводит к образованию многочисленных словарных раз­личий, сообщающих славянским языкам своеобразные черты.

    Ср., например, следующие обозначения для одинаковых понятий по нескольким языкам: рус. утро, пол. rano, сло­вац. ráno; рус. воздух, укр. повітря, пол. powietrze; рус. молния, болг. мълния и светкавица, укр. блискавка, пол. błyskawica; рус. луч, болг. лъч, укр. промінь, пол. promień; рус. облако, болг. облак, белорус. воблака, хмара, укр. хмара, пол. chmura; рус. волна, болг. вълна, чеш. vlna, словац. vlna, укр. хвиля, белорус. хваля, пол. fala, wał, сербохорв. вал; рус. весна, белорус. вясна, сло­вен. vesna, пол. wiosna, jar, jarz, чеш. jaro, словац. vesna, jar, jaro, болг. пролет, сербохорв. пролеће, јар; рус. осень, укр. ocінь, болг. есен, пол. jesień, каш. jeseń, сер­бохорв. јесен, словен. jesen, словац. jeseń, podzim, чеш. podzim; рус. год, белорус. год, болг. година, сербохорв. година, словен. лето, рок, укр. рік, пол. rok, чеш. rok, словац. rok; рус. неделя, укр. тиждень, неділя, белорус. тыдзень, пол. tydzień, чеш. týden, словац. týždeň, болг. седмица, неделя, сербохорв. недеља, седмица, словен. nedelja, teden; рус. змея, укр. змія, болг. гад, гадина, сербохорв. гад, пол. gadzina, gad, płaz, чеш. had, plaz, zmije; рус. белка, укр. білка, вивірка, белорус. вавёрка, пол. wiewiórka, чеш. veverka, сербохорв. веверица, словен. veverica, болг. катеричка, белка; рус. серый, белорус. шэры, пол. szary, чеш. šedý, šedivý, болг. сив, словен. siv, сербохорв. сив; рус. красный, укр. красний, червоний, белорус. чырвоны, пол. czerwony, чеш. červený, rudy, сер­бохорв. црвен, словен. rudeč, črven; рус. голубой, бе­лорус. блакітны, болг. небесносин, словен. modrý, чеш. lazurový, пол. blękitny 27 .

    Важным фактором, способствовавшим обособлению славянских языков или групп языков, была разница в конкретных формах и проявлениях обогащения их словар­ного состава. История славянских народностей и нацио­нальностей сопровождалась усложнением их обществен­ного строя и развитием материальной и духовной куль­туры. От родового и племенного быта славяне переходят к образованию классов и к возникновению государств. Растут и расцветают города.

    Языковые возможности, унаследованные от предшест­вующих эпох, становятся недостаточными. Рост и разви­тие языка находят свое выражение прежде всего в лек­сике. Появляется потребность в новых словах. Расшире­ние объема словарного запаса обеспечивается отчасти пу­тем заимствований из других языков, но главным образом путем самостоятельного использования унаследованных от древних эпох корней, а также суффиксов и префиксов (приставок), т. е. путем преобразования своих наличных словообразовательных элементов.

    Внешние влияния в области лексики, проявляющиеся в процессе заимствования, так же, как и различие в путях внутренней эволюции, модифицируют и изменяют языки.

    Что касается заимствований, то они были первоначаль­но устными и шли из языков тех культурных областей, с которыми славяне имели территориальную близость. В славянские языки Запада проникали заимствования из ла­тинского и немецкого языков. Особенно много немецких заимствований в лужицких языках: ср. bur („крестьянин“, нем. Bauer), butra („масло“, нем. Butter), négluka („несча­стье“, нем. Unglück), bom („дерево“, нем. Baum), štunda („час“, нем. Stunde) и др. В славянские языки Балканского полуострова проникали заимствования из греческого и турецкого. Например, болг. колиба, „шалаш“, „хижина“, молив „карандаш“, корем „живот“, кокал „кость“, харе­свам „нравиться“ и другие — греческого происхождения, а слова черга „грубое шерстяное одеяло или ковер“, чешма „источник“, калфа „подмастерье“, зарзават „зе­лень“, „свежие овощи“, куршум „пуля“, чувал „мешок“, „куль“, торба, „торба“, „сума“ и другие — турецкого. В словенский язык проникали, кроме того, заимствования из немецкого и отчасти итальянского (например, bandera „знамя“, barka „лодка“ и некоторые другие). Наиболее ранними заимствованиями в русском языке были слова из языков скандинавских (например, ябеда, ларь, крюк, клеймо и другие), финских (пурга, тундра и другие), тюркских (башмак, кафтан, сундук, кисет и другие,). После возникновения письменности и установления широ­кого культурного обмена между народами процесс заим­ствования иноязычных элементов выходит за рамки тер­риториальной близости, и приток заимствованных слов уве­личивается. Так, в первые века русской письменности в основном через южнославянское посредство в русский язык переносилась греческая лексика, главным образом из сферы церковно-богослужебной: алтарь, ангел, икона, келья, монах и т. п. Заметное влияние оказал на рус­ский язык и латинский, лексика которого проникала к нам не только непосредственно, но и через другие языки (ср., например, слова автор, студент, министр, экзамен и т. д.). С конца XVI до середины XVII в. на русский язык довольно значительное влияние оказывал польский язык (ср. слова вензель, сбруя, писарь, урядник и др.). С Петровской эпохи в силу исторических условий русский язык пополнился словами из немецкого, голландского, французского и английского языков. Особенно много фран­цузских слов из области быта и домашнего обихода поя­вилось в русском языке в конце XVIII — начале XIX в. Начиная с XIX в., из английского языка переходят в рус­ский слова, относящиеся к области железнодорожного де­ла, общественной жизни, быта, спорта. Из итальянского языка в русский попадают многие музыкальные тер­мины.

    Заимствования, укрепившиеся в языке, приспособля­ются к грамматическому строю и звуковым особенностям воспринявшего их языка. Иногда меняется и первоначаль­ное значение заимствованного слова. Так, пол. węzeł зна­чит „узел“ и родственно глаголу wiązač (вязать). В рус­ский язык оно вошло только в очень специальном значе­нии „вензель“.

    Но способ обогащения языка посредством заимство­ваний всегда явно уступает в количественном отношении другим способам, главным образом способу образования слов из славянского материала. Новые слова в языке соз­даются не из произвольных звуковых комплексов, а из комбинаций уже существующих в языке словообразова­тельных элементов.

    Отличительной особенностью почти всех классов слов (кроме числительных, местоимений), сохраняющихся в те­чение многих столетий и тысячелетий, является способ­ность образовывать большие гнезда производных слов или входить в качестве составного элемента в состав сложных слов. Наличие многочисленных и разнообразных образований от одного корня слова связано с длительным пребыванием этого корня в языке. Слова древнего проис­хождения отличаются исключительным богатством и раз­нообразием словопроизводства. Так, например, слово ле­теть дало русскому языку базу для образования слов: влетать, вылетать, долетать, залетать, налетать, облетать, отлетать, полетать, прилетать, проле­тать, перелетать, подлетать, слететь, улететь, слететься, разлететься, летать, вылететь, доле­теть, залететь, налететь, облететь, отлететь, полет, отлет, налет, прилет, перелет, недолет, вы­лет, слет, летный., перелетный, летучка, летучий., летун, летчик, летательный, и др. (Примеры акад. В. В. Виноградова). От корня слова жить в русском языке имеется свыше ста разнообразных производных слов.

    Производные слова, образованные от прежних корней, сами нередко становятся источником для образования но­вых слов: так, русское слово травяной, образованное от корня слова трава, послужило основой для прилага­тельного травянистый; корень слова пуст стал базой для имени существительного пустыня, которое затем стало источником слова пустынный, слово высотник образовано от высотный, которое в свою очередь — от высота, а высота — от высокий.

    Существование гнезд производных слов способствует длительному сохранению корней слов в языках. Поэтому мощные словообразовательные тенденции, являющиеся ха­рактерной чертой славянских языков, поддерживают их исконное родство в области словаря.

    На примере ряда славянских языков, имеющих не толь­ко многочисленные параллели в корнях слов, но также и значительное количество общих суффиксов и префиксов, можно заметить своеобразное, специфическое для каждого отдельного славянского языка, употребление суффиксов и префиксов в составе слов.

    При сопоставлении словарных материалов славянских языков разницу в использовании суффиксов и префиксов можно наблюдать при наличии в словах, привлекаемых из разных языков, одного и того же корня. Так, польское имя существительное popłoch и русское переполох, име­ющие одинаковое значение, отличаются друг от друга разницей в приставках при общности корня. Разница в приставках видна и между пол. przemiał и рус. помол, пол. przepaść и рус. пропасть, пол. posucha и рус. засу­ха, сербохорв. омело и рус. помело, чеш. učesati и рус. причесать и т. д. В качестве примеров использования разных суффиксов в словах с одним и тем же корнем и общим значением можно привлечь, например, название пе­туха по славянским языкам. Оно образуется от корня глагола петь, но при помощи различных суффиксов: ср. рус. петух (и диалектное петун), белорус. певень, болг. петел.

    Ср. также разницу в суффиксах у имен сущест­вительных отвлеченного значения: рус. количество, сербо­хорв. количина, словен. kolikost; рус. чистота и пол. czystość; рус. единство и пол. jedność. Ср. имена прила­гательные костяной, костистый, костлявый в русском языке и kostnatý, kostlivý в словацком и т. д.

    Русское слово земляника отличается от польского poziomka не только отсутствием приставки, но и особыми суффиксами. В этом же заключается сущность отли­чия между рус. метель и пол. zamieć, рус. месть и пол., словац., чеш. pomsta. Словац. ozimina имеет с рус. озимь общую приставку, но разные суффиксы; болг. зим­ница отличается от этих слов отсутствием приставки и особыми суффиксами.

    В чешском языке с корнем -nik- может сочетаться и приставка vz-, и противоположная ей по значению при­ставка za-: ср. vznikati „возникать“, „происходить“, „на­чинаться“ и zanikati „погибать“, „прекращаться“, „выми­рать“, „угасать“. Но русский язык, имеющий в своем рас­поряжении и корень -ник-, и приставку за-, глагола за­никать не знает.

    Некоторые словообразовательные элементы имеют в славянских языках разные области распространения. Так, если приставка из— со значением удаления является ха­рактерным признаком исконной южнославянской лексики, то приставка вы— с этим же значением представляет собой отличительную черту восточнославянских и западносла­вянских слов (ср. болг. глаголы извеждам, изгоня и рус. выводить, выгнать, чеш. vyvádeti, vyhnati).

    Количественные соотношения в употреблении разных префиксов и суффиксов неодинаковы по славянским язы­кам. Суффикс —арь, заимствованный в глубокой древности из латыни, широко известный уже в старославянском язы­ке в составе названий действующих лиц, в русском встре­чается гораздо реже, чем в чешском: ср. чеш. rybář, řezbář, kovář и рус. рыбак, резчик, кузнец 28 . Древний сла­вянский суффикс —ьба (ср. рус. борьба) почти совсем от­сутствует в польском языке, тогда как в других языках слов с этим суффиксом довольно много. Для болгарского языка не типичны имена существительные с абстрактным значением, образованные при помощи суффикса —ка (ср. рус. страховка) 29 .

    Расхождение в морфологической структуре слов при общности запаса словообразовательных элементов и моде­лей словообразования также сообщают славянским языкам заметную индивидуальную окраску.

    На основе языков славянских народностей в резуль­тате развития самих народностей в нации с появлением и укреплением капитализма складывались национальные языки славян.

    Общественно-политические и культурно-исторические условия, в которых протекал процесс образования нацио­нальных языков у разных славянских народов, были неод­нородны, темпы протекания этого процесса неравномерны, эпохи неодинаковы. Поэтому и возраст современных сла­вянских национальных языков различен. Окончательное формирование большинства национальных языков относит­ся к периоду XVIII—XIX вв. Значительно позже развива­ется македонский литературный язык. Его образование началось с 40-х годов текущего столетия, когда в ходе борьбы против фашизма было принято решение о превра­щении Югославии в федеративное государство на основе национального равноправия всех ее народов, в том числе и македонцев.

    В связи с образованием национальных языков посте­пенно прекращается возникновение в них новых диалект­ных явлений, а затем постепенно начинается стирание диа­лектных различий под воздействием литературной нормы языка.

    Расширение и развитие словарного состава в этот пе­риод происходит как за счет словопроизводства от слов старого славянского запаса, так и за счет различных заим­ствований. Местные диалекты постепенно наполняются элементами национального языка и в то же время вносят свои элементы в его общий запас, преимущественно в области лексики и фразеологии. „Такие привычные рус­ские слова, — пишет акад. В. В. Виноградов, — как зем­ляника, клубника, паук, цапля, пахарь, вспашка, вер­ховье, задор, такие, как улыбаться, хилый, напускной, назойливый, огорошить, чепуха, очень, прикорнуть, попрошайка, очуметь, гуртом, кулак, батрак, мироед, наобум, неуклюжий, мямлить и т. д., по своему проис­хождению являются областными. выражениями“ 30 .

    Сливаясь в единый язык в процессе развития общена­циональной языковой нормы, часть диалектных явлений (особенно в области лексики) входит в национальный язык, другая же часть сохраняется в течение некоторого вре­мени, а затем постепенно вытесняется из обращения. В той или иной мере диалектно-областные различия длитель­ное время сохраняются и в составе национального языка, особенно у некоторой части сельского населения.

    Представление о близком родстве славянских языков оказывается еще более полным и всесторонним, если при их сравнении помимо фактов национальных литературных языков привлечь языковой (в особенности словарный) ма­териал диалектов (местных наречий) во всем его много­образии, т. е. учесть факты языка, которые не вошли в национальные литературные языки при их формировании. Совершенно ясно, что лексика литературного языка на­много богаче лексики диалектов, мало подвергавшихся влиянию книжного языка. Но в сфере диалектной речи родство славянских языков можно проиллюстрировать мно­гими дополнительными примерами, которые обнаруживают сложность взаимопроникновения и взаимосвязей элементов разных славянских языков в наше время. Так, отдельные говоры русского языка, часто сохраняющие следы глубо­кой древности, по некоторым своим лексическим чертам являются более близкими к южнославянским или к запад­нославянским языкам, чем литературный язык. Эта бли­зость обнаруживается в названиях конкретных действий, старинных орудий и предметов домашнего обихода, назва­ниях животных, растений, явлений природы, в качествен­ных характеристиках и т. д.

    При сравнении лексики некоторых старославянских па­мятников с данными русского языка и его диалектов ока­залось, что в русских диалектах можно отыскать парал­лели к очень многим старославянским словам 31 .

    Таким образом, изучение разнообразных диалектов сла­вянских языков позволяет исследователю наблюдать все новые и новые отношения между языками. Дальнейшее изучение лексики диалектов много даст для уточнения этих отношений.

    Укажем некоторые соответствия между русским диа­лектным словарным материалом и данными славянских языков.

    Болгарскому ведро (наречие) „ясно“ (о погоде) близко укр. ведро и рус. ведро (имя сущ.) „ясная, тихая, сухая и вообще хорошая погода“. В русских диалектах это слово имеет очень широкое распространение. Оно отме­чено в Московской, Калининской, Великолукской, Ленин­градской, Псковской, Новгородской, Вологодской областях. Дореволюционные исследователи зафиксировали его в Ар­хангельской, Вятской губерниях.

    Ср. также чеш. loni, пол. łoni, верхнелуж. łoni, ниж­нелуж. loni „в прошлом году“ (этому слову родственны также болг. лани, сербохорв. лане, словен. lani) и рус­ское диалектное лони, лонись „в прошлом году“, отме­ченное в пермских, тверских, архангельских, вологодских, вятских, новогородских, заонежских, ярославских, смолен­ских, тобольских говорах Урала, приамурских говорах Дальнего Востока. Это слово известно также в украин­ских карпатских говорах.

    Ср. чеш. obilí „зерновые продукты“, „хлеб в зерне или на корню“, словац. obilie „хлебные злаки“, „хлеба на поле“, „хлеб как товар“ и рус. диалектное обилье, отме­ченное в архангельских говорах в значении „всякий хлеб на корню“, в заонежских говорах в значении „зерновой хлеб“, в ярославских говорах в значении „хлебные семена“.

    Ср. пол. zawora „деревянная задвижка“, „засов“, „за­пор“, чеш. závora, „засов, задвижка“, сербохорв. заворница „задвижка“, укр. завора „задвижка“ и русские ди­алектные формы заворница, заворина, завор, заворка, заворня, завирка и т. д. В архангельских говорах отме­чено заворница „жердь, которой закладывают изгородь“, заворы „закладываемый жердями проезд между изго­родью“, в заонежских говорах — заворница, завор „го­ризонтальные колья в изгороди“, в вологодских говорах — завор „ворота в изгороди“, заворницы и заворины „жер­ди“, в новгородских говорах — завор и заворы „ворота при полевых изгородях“, в тверских говорах — завор „одно из прясел изгороди, которое легко разбирают и собирают“, завор, заворка, заворня, заворина „жердь, закладываемая в проход загородки“, в бывшей Вятской губернии — заворина „обтесанная жердь, вставляемая в заворки, т. е. в проход в изгороди“, в ярославских гово­рах — завор „часть перекладин в изгороди, вынимаемых для проезда телег“, в тобольских говорах — заворы „жер­ди в огороде, которые можно разобрать для проезда“.

    Ср. болг. гъба, чеш. houba, словац. huba, словен. goba „гриб“ и архангельское, костромское, пермское губа „вся­кий съедобный гриб“ или „гриб из породы груздей, но худшего по вкусу качества“, вятское губы, „грибы всяких родов“, ярославское губы „грибы“, губина „ягоды, огород­ные овощи и грибы, употребляемые в пищу“, вологодское губина „грибы и ягоды“, смоленское губяшичка „грибной нарост на деревьях“.

    Ср. пол. korec, чеш. korec, укр. корець „мера сыпучих тел“ и новгородское корец „кувшин“, „ковш“, заонежское корец „ковш“, ярославское, калининское, рязанское, смо­ленское корец, брянское корец, корчик, тульское и калуж­ское корец, корчик.

    Ср. пол. kąt „угол“, укр. кут „угол“ и архангельское кут „самый далекий угол в печи или в доме“, вологод­ское кут „место у задней стенки в печи“, „кухня“, „спальня“, „задний угол“, кутной угол „угол у порога“, куть „задняя часть избы у печки“, „угол у дверей, куда сметают сор“, новгородское кут „передний угол“, вятское кутяны „зрители на свадьбе, толпящиеся в углу“, твер­ское кутник „короткая лавка, идущая от продольной лавки к двери“, ярославское куть „угол против печи“, „место за печью в заднем углу избы“, „место в противо­положном от печи углу“, тобольское куть „часть избы, находящаяся возле передней части печи“, тульское и орлов­ское кут „передний угол в избе, направо от входной двери“, смоленское кут, куток „красный угол“, калуж­ское кут, куток, кутник „угол в доме“, „часть вдав­шейся в реку земли“.

    Ср. пол, gnój „навоз, удобрения“, чеш. hnůj, словен. gnoj, сербохорв. гној, болг. гной, укр. гній „навоз“ и рус. диалектное гной „навоз“, известное в рязанских и смолен­ских говорах. Ср. пол. dzieża и тульское, калужское, смо­ленское, пензенское, рязанское, саратовское, тамбовское дежа, дежка, дижка „квашня“, ярославское дежа „квашня“, дежник „покрышка на квашню“.

    Ср. болг. гуна, гуня „род крестьянской верхней одежды, обычно белого цвета“, сербохорв. (диалектное) гуња „муж­ская одежда, подбитая кожей или из овчин“ и тульское и орловское гунька „женская рубашка“, вятское гуня „сорочка“, заонежское гуня „чистая одежда“ и „изношен­ная одежда“, тверское гуня „старая, заношенная одежда“, архангельское гуньё „старая рухлядь, тряпки, обноски“, донское гуни „тряпки, лохмотья“, рязанское и пензенское гуни „ветошь, обноски“.

    Ср. болг. китка, китен „пучок, связка“, „кисть“, „бу­кет“, сербохорв. кита „пучок, букет“, словен. kitica „бу­кет цветов“, kita „гирлянда“, укр. кить, кита „кисть“, „букет“ и вологодское областное кита „ветки у карто­феля“, „выдернутый горох“, „стебли у гороха“, костром­ское кита „гороховина“, „гороховая трава“, ярославское кита „гороховый стебель“, китица „кисть“, „пучек травы или цветов“.

    Ср. болг. зоб „корм“, словен. zob „зерновая пища“, сербохорв. зоб, зобање „овес“ „зерновая пища“, зобище „поле, где сеяли овес“, зобити „кормить зерном“, зобница „торба для корма лошадей“, зобеница „овсяный хлеб“, укр. диалектное дзьобенька „сумка, род котомки, наде­ваемой через плечо“, и близкие слова из диалектов рус­ского языка: архангельское зобить, зоблить „есть ягоды, горох, крупу и другие мелкие предметы, беря их поодиночке“, зобать „есть муку, зерна“, зобня „плетеная из лучины корзина“, зобница, зобенка „корзина из бересты“, заонежское зобать „есть сухое толокно, муку, ягоды“, „жевать“, „есть“, „раскусывать“, зобенка, зобница „кор­зина“, новгородское зобелька „маленькая корзинка, в кото­рую собирают грибы или ягоды“, зобенька „берестяная корзина“, вологодское зобать „есть ягоды“, зобенка „кор­зина из бересты“, тверское зобать „много употребить чего-нибудь, например табаку, вина“, вятское зобать „с жадностью есть муку, толокно“, зобенка „лукошко“, зобня „четверик“, ярославское зобинька, зобеньтя „кор­зина с крышкой, из луба или дранок“, тульское и орлов­ское зобачка „лукошко для грибов из липовых лык“, брян­ское пазобника „земляника“, курское пазобник „ягоды земляники“, иркутское зобня „торба“.

    Ср. польский глагол ochłonąć „успокоиться, прийти в себя“, укр. охолонути „охладиться, остыть“ и русское северо-западное охолонуть с тем же значением.

    Ср. чеш. vír „вихрь“, „водоворот“, пол. wir „кругово­рот“, „водоворот“, „пучина“, сербохорв. вир „источник“, „омут в реке“, „водоворот“, словенское vir „ручей“, болг. вир „водоворот“, „омут“, „водоем“, „бассейн“ и русское диалектное вир, отмеченное в курских говорах в значении „омут“, а в пермских, тверских — „место на мельнице, куда падает вода“ (ср. употребление этого слова в романе Н. С. Лескова „Некуда“ в речи старой няни: „. ничего нет, ни моталки, ничего, ничего. Заехали в вир-болото, да и куликуем.“ Вир-болото имеет здесь переносное значе­ние — „пустынное, безлюдное, глухое место“).

    Список соответствий между словарными данными рус­ских диалектов и славянских языков можно было бы уве­личить.

    В словаре русских диалектов долго держатся старые соотношения между некоторыми наименованиями, сближаю­щие эти диалекты с другими славянскими языками. Как ука­зывалось выше, в древнерус. языке пальцем назывался большой палец, а остальные пальцы рук и ног назывались перстами. В наше время слова перст и палец с теми же значениями отмечены в некоторых вологодских говорах (Чарозерский район) 32 . В вятских говорах в начале XX в. слово палец также зафиксировано только в значении боль­шого пальца (для указательного, среднего и безымянного употреблялось название перст) 33 .

    Словарные связи между славянскими диалектами и язы­ками часто оказывается возможным установить на терри­ториях, разделенных большими пространствами. В. Г. Бо­гораз в начале XX в. отметил в русских говорах Сибири (по реке Колыме) ряд слов, которые он принял за поль­ские (например, осилок „силач“, назвище „имя“, урмой „гуртом“, на уразах „в драке“, рассоха „главный приток реки“ и др.) 3 4 . По объяснению Д. К. Зеленина, эти особен­ности языка занесены в Сибирь в XVI—XVII вв. потом­ками новогородцев, т. е. ильменских словен. К ильменским словенам в разное время приходили с запада группы при­балтийских славян, которые и наложили своеобразный отпе­чаток на речь населения древней области Великого Нов­города. На севере и востоке Сибири западнославянские черты русских говоров сохранились лучше, чем на евро­пейской территории 35 .

    Близость между лексикой диалектов, не вошедшей в литературный язык, и лексикой других славянских язы­ков еще раз указывает на то, что в эпоху до формиро­вания национальных языков отношения между славянскими языками носили иной характер по сравнению с современ­ностью.

    Славянские языки заключают в себе более сходства, унаследованного от древнейших времен, чем различий, при­обретенных за период раздельного существования. Пред­ставитель любой славянской национальности после неко­торой предварительной подготовки и сейчас поймет людей, говорящих на других славянских языках.

    Близость славянских языков в области грамматического строя, запаса словообразовательных элементов и слов облег­чает представителям братских славянских национальностей изучение славянских языков, способствует укреплению культурных связей между всеми славянскими странами.

    Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
    Изучение языков в домашних условиях